Том 3. 62. Модель для сборки. Рассказы - Хулио Кортасар
Ход событий новейшей истории, с одной стороны, и бескомпромиссная требовательность к себе, жажда ясности, с другой, заставили писателя самоопределиться в социальном мире. Поездки на Кубу и в Никарагуа, личная дружба с Сальвадором Альенде, а потом и с руководителями Сандинистского фронта национального освобождения, участие в антиимпериалистических акциях латиноамериканской интеллигенции позволили Кортасару создать произведения, окрашенные четким пониманием того, где брезжит надежда на воссоединение с миром.
По некоторым всплескам иронии, маскирующей душевную ранимость (начало рассказа «Апокалипсис Солентинаме», «Лукас — его дискуссии с единомышленниками»), мы можем судить, сколь нелегко давалось писателю следовать избранным им путем и вместе с тем оберегать дорогие ему мечты и представления как о художественном творчестве, так и о поведении человека в современном мире. Тут еще многое оставалось неясным, спорным, проблематичным, вызывало сомнения не только у критиков и читателей, но и у самого автора. Кортасар пытался рассмотреть эти проблемы в рассказах, созданных уже после романа «62» и собранных в книги «Восьмигранник», «Тот, кто здесь бродит», «Некто Лукас», «Мы так любим Гленду», «Вне времени», а также в подготовленных им, но вышедших уже посмертно книге стихов и прозы «Только сумерки» и публицистической книге «Никарагуа, беспощадно-нежный край».
В интервью Кортасар не раз отмечал, что с годами доля фантастического, необычайного в его творчестве уменьшается. «Я думаю, что теперь персонажи попадают в ситуации, в которые, понятно каждый по-своему, могут попасть многие люди. Иными словами, связь между персонажами и читателями как эвентуальными протагонистами теперь более прямая, чем в начале моей работы»[120]. Можно прибавить, что фантастическое не только убавляется, но и видоизменяется. Значительно меньше становится рассказов, где фантастическое допущение как бы растворено в реальности, где непонятная, немыслимая угроза надвигается на человека извне, и все больше рассказов, где фантастическое, а вернее, непривычное, неожиданное всецело исходит от самого человека, зарождается в его внутреннем пространстве (по существу, так же как в «62» идея города возникла во внутреннем пространстве группы людей).
Можно, конечно, говорить о тяге зрелого Кортасара к психологизму, но это психологизм особого рода — метафорический, пользующийся фантастическим домыслом. Трудно представить себе, что в реальной жизни встречаются люди с психологией героев «Блокнота, найденного в кармане» или «Мы так любим Гленду», но эти рассказы высвечивают потайные углы психологии реальных людей. Как и в романе «62», в рассказах Кортасар старается понять и запечатлеть не столько индивидуально характерные, сколько общие духовные свойства людей нашего времени, предоставленные им эпохой возможности и грозящие им опасности.
Необходимо также иметь в виду отношение Кортасара к рассказу, продолжающее борхесианскую линию современной испаноязычной прозы. Как и для Борхеса, для Кортасара рассказ ближе к стихотворению, чем к прозаическому произведению большой формы. Рассказ всегда метафоричен, воздействует на читателя прежде всего атмосферой, нарастанием и спадом внутреннего напряжения, словесным ритмом. Рассказы Кортасара — сгустки смысла, образы идей, какими бывают стихи больших поэтов. Поэтому, должно быть, читая Кортасара, всегда вспоминаешь строфы любимых стихов.
Если обозначить одним словом сквозную тему поздних рассказов Кортасара, то этим словом будет «игра». Но тут нужны пояснения.
С первых творческих шагов Кортасар отстаивал игровое отношение к жизни и к литературе. «Для меня невозможно жить, не играя… Писать для меня — значит играть»[121]. Понятие игры для него очень широко — это юмор, ирония, словесная изобретательность, условность, различные ритуалы («церемонии», как назвал он один из сборников рассказов), жизнетворчество, вообще воображение, вторгающееся в жизнь, меняющее ее естественное, не зависящее от человека течение.
Игра у Кортасара не только многообразна, она еще и неоднозначна на протяжении его творческого пути. Неизменным оставалось только уважение к игре. «Вот именно. Есть игры и игры, и мое видение игры, представленное во всем, что я сделал, — это как занятие очень серьезное и очень глубокое. Я считаю игру сущностной деятельностью человеческой личности. Так что путать игру с легковесностью абсолютно ошибочно»[122]. По-видимому, Кортасар чувствовал, что далеко не все читатели понимают и принимают его позицию, и в тексте, включенном в посмертно вышедшую книгу «Только сумерки», он вновь возражает тем, кто его упрекает за «игровое поведение»: «Почему, собственно, в литературе, рабски подражая бытовым понятиям, утверждают, что искренность возможна только в драматическом или лирическом обличье, а игровое поведение почти всегда искусственно или притворно?»
Великий испанский поэт Антонио Мачадо когда-то сказал:
А искусство? — Только игра, Подобная только жизни, Подобная только огню, Пылающий пепел костра. (Перевод В. Столбова)И другой великий поэт, Борис Пастернак, писал:
То же бешенство риска, Та же радость и боль Слили роль и артистку И артистку и роль. Сколько надо отваги, Чтоб играть на века…Так играл в литературе Хулио Кортасар. С этими поэтическими образами его понимание схемы сходится в главном — игра требует душевных сил, смелости, риска, может стоить счастья и жизни. И еще один, обращенный к художнику призыв вспоминается: «Играй же на разрыв аорты…» (О. Мандельштам). В игре Кортасара и его персонажей мы находим обжигающие ответы на самые важные вопросы: об отношении к миру, к другим людям, к власти, о самостоятельности и свободе, об