Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
Шеренга на выходе рассыпалась, люди столпились у помоста. Сверху лились потоки света (лучи прожекторов иногда двигались), пришпиливая людей, словно насекомых к картонке. Ничего не оставалось, как сбиться в кучку, прижаться друг к другу, Андресу к Стелле, Кларе к Хуану, а в центре — репортер. В двадцати метрах от них рокотал барабан, пели женщины, но все глаза были устремлены на оратора, который чего-то ждал.
— Я не буду говорить, — произнес наконец оратор, поднимаясь на цыпочки. (Он был маленького росточка, похожий на певца.) — Наоборот. — Розовым пальчиком он указывал на святилище. — Я прошу минутку молчания. — Но все и так молчали. — Чтобы почтить великое. — (Нерешительная пауза.) — Величайшее из величайших. — Все продолжали молчать. — Уникальное, единственное в своем роде.
— Только этого нам не хватало, — сказал репортер. — Ждешь захватывающей речи, а нарываешься на тягомотину.
— Тише, — сказал сеньор в черном галстуке.
— Тише, — сказал Андрес. — Одну минуту.
— Помолчи, пожалуйста, — взмолилась Стелла, озираясь по сторонам.
Оратор снова поднялся на цыпочки и замахал ручками, отгоняя москитов. «Считает секунды, как рефери на ринге», — подумал Хуан. Оратор раскрывал и закрывал рот, и люди ждали, но тут поднялся брезент над выходом и из святилища вышла следующая партия; у подмостков стало тесно, люди начали роптать и вдруг разом смолкли: так отчаянно замахал ручками оратор. «Самый момент выбить скамейку у него из-под ног и послать в задницу этот рыжий кусок мяса», — подумал Хуан. Он отстранил Стеллу, расчищая пространство и становясь так, чтобы выходящие из шатра вытолкнули его вперед, но в этот самый миг оратор издал пронзительный клич и застыл, закатив глаза и выбросив ручки вперед (золотая цепочка раскачивалась на брюхе).
— О, минута! — завопил он. — Что такое минута, если веков не хватило молча умиляться, глядя на это свидетельство, —
— Послушайте, вы думаете, у меня ноги железобетонные?
в сравнении с которым, дамы и господа, ничто —
— Давайте рвать отсюда когти, — сказал репортер. — У него заготовлена целая речь.
величие самых великих святынь —
— Убери свой локоть, всем святым заклинаю!
и властителей, ибо настало время сказать это:
Мы — АРГЕНТИНЦЫ!
— Наконец-то произнесено словечко, которое все объясняет, — сказал Андрес. — Давайте выбираться отсюда, вот здесь просвет. Пошли за этим лохматым псом, он знает, что делает!
Пес в мгновение ока вывел их из толпы, и репортер даже отважился почесать его за ухом в знак благодарности. Пес в ответ попытался куснуть его.
В кафе «Боливар» они немного стряхнули с себя пыль и усталость. Официант, бровастый испанец, отозвался о тумане как о своем личном недруге. Труднее всего было с глиной: Стеллины туфли пришлось отчищать ножом, а Кларе стыдно было даже смотреть на свои чулки. Официант оказался потрясающим парнем; его волновал только туман, это действительно дело серьезное. Он принес сигары, лимонный сок и опять пустился в рассуждения о тумане.
— А может, это и не туман, — сказал репортер. — Никто не знает, что это такое. Исследуют в лаборатории.
— Да еще ягуар, — сказал официант, который был знаком с репортером. — Не читали? В Колонии, в Серильос, в Энтре-Риос. Такой ягуарище, полсвета напугал. Просто кошмарный.
— Все звери семейства кошачьих — свирепы, — сказал Андрес. — А ягуар из семейства кошачьих.
— А ягуары свирепы? — спросила Клара.
— Ну да, — сказала Стелла. — Все звери из семейства кошачьих — свирепы.
Репортер со Стеллой говорили о мощах. Официант иногда отлучался к стойке или к другим столикам, а потом возвращался поговорить. Поскольку стол был большой, то за ним сидели —
Клара с Хуаном (но между ними еще стоял стул, на котором лежали кочан и Кларина папка) и Андрес, совсем близко к Хуану, занимая, таким образом, весь этот край,
а на другой стороне — Стелла болтала с репортером (да еще официант втиснулся между ними).
В зале стоял ровный, густой гул, который туман приносил снаружи, и он расползался по залу и существовал сам по себе; это был не шум кафе, где ложечки отзванивали колокольчиками наподобие «Лакме» и официанты выкрикивали заказы: ШЕСТЬ СМЕШАННЫХ САНДВИЧЕЙ, ДВА С АНЧОУСАМИ!
Андрес не был уверен, что они смогут поговорить с Хуаном так, чтобы Клара не слышала. Клара смотрела на здание Муниципалитета: пористая громада в тумане, красноватые фонари, балкон, а на нем — тени. А на одном балконе — густой туман и много теней.
— Мне кажется, ты его тоже видел, — сказал Андрес.
— Абеля? Конечно, видел, — сказал Хуан. — Это был он, он.
— В Заведении ты мне сказал, что уже видел его сегодня. А теперь он здесь — стоит задуматься.
— Ты же знаешь, он сумасшедший, — сказал Хуан. — Может быть, чистое совпадение.
— На Майской площади Абелю делать нечего, — сказал Андрес. — А если пришел, значит, шел за нами.
— Пускай его развлекается.
«А мне не нравится, что он развлекается за счет Клары», — хотел сказать Андрес.
— Я бы на твоем месте покончил с этим делом, — сказал Андрес.
«Она грустна», — подумал Андрес.
«А все туман, — думала Клара. — Приходим туманом, говорим туманом, но ведь это даже и не туман».
— Правда, что это не туман?
— Правда, — ответил репортер, оборачиваясь. — Никто не знает, что это такое. Наша газета занялась этим вопросом.
— Ничего, — сказал Хуан. — Он сумасшедший. Какое мне до него дело.
— Послушай, — сказал Андрес. — Горячие души более других открыты для гнева. Люди рождены неодинаковыми; они подобны четырем стихиям природы — огонь, вода, воздух и земля.
— Что это?
— Сенека. Прочитал сегодня утром. Но это относится и к Абелю.
— К Абелю? У Абеля, бедняжки, душа не горячая. Все его горение — внешнее, как одежда. Он может сбросить с себя горение, как галстук.