Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Черт возьми, — сказал репортер. — Они рассуждают все сложнее и сложнее.
— Хватит, — сказала Стелла. — Может, пойдем отсюда?
Клара, разглядывавшая в окно витрину напротив, жестом выразила удивление.
— Конечно, пойдем, — сказал Андрес. — The night is young[38], как, наверное, поется в «London again».
— «London again» — музыка без слов, — сказал репортер обиженно. — По-моему, пора отваливать, че. Но я вижу китайца, и, по правде говоря, мне хотелось бы задать ему вопрос.
— Он знаком с китайцем! — сказала Стелла и всерьез заломила руки.
— Он китаец в смысле мышления, — пояснил репортер. — Немного вроде Андреса, только у Андреса китайская диалектика, а у этого китайца все формы поведения китайские.
Андрес смотрел на Клару, как она ищет в сумке то, чего там нет, делая вид, что страшно занята. Ему показалось, что Клара побледнела.
— Отдай десять монет, негр, бля, — закричал разносчик газет на углу. — Мать твою так-разэтак, бля, сукин сын, падло.
— Dixit, — возвестил репортер в полном восторге. — Какая скотина! Шесть дней в неделю он не слазит с матерщины.
— В этом мы тоже чемпионы, — сказал Хуан. — Сила сквернословия, должно быть, находится в обратно пропорциональной зависимости от силы народа.
— Не так это просто, — сказал Андрес. — Все дело в напряжении. Ты, видно, хочешь сказать, что наше сквернословие — вялое, оно служит для заполнения жизненных пустот. Мы материмся просто так, чтобы подстегнуть себя, чтобы перекинуть мостик над тем, что вдруг разверзается под ногами и может поглотить нас. Матерщина дает нам запал преодолеть эту пропасть и еще какое-то время поддерживает нас до следующего раза. У Гюго, напротив, человек выпаливает ругательства, разряжаясь от напряжения, и они вылетают из него, как заряд из арбалета, когда Ватерлоо уже позади.
— На, на, возьми свои десять монет, — проверещал голосок. — Какой визг поднял.
— Я защищаю свои права, — сказал разносчик газет.
— Давайте я познакомлю вас с китайцем, — сказал репортер.
— А с другой стороны, мы испытываем гораздо большие напряжения, чем другие народы, — продолжал Андрес. — Жаль только, что они негативные — подавленные.
— Ну вот, старая песенка, — сказал репортер. — Скажи еще, что, если бы мы умели откладывать про запас, у нас бы не подводило животы, и тому подобное.
— Нет, это не то, психоаналитик ты наш из кафетерия. Просто я хотел сказать, что у нашего сквернословия две стороны: полная бесполезность с точки зрения рассудка, хотя оно и стимулирует нас, и крайняя необходимость ввиду трагической напряженности (прошу прощения), которая захлестывает нас. Другими словами, оно имеет право на существование, по сути, это — трагедия, видишь, как это понятие ввиду его существенности превратилось у меня из прилагательного в существительное. Что есть трагедия? Грандиозная ошеломляющая брань, направленная против Зевса. Не думай, что и муки, терзающие мозг Эсхила, не имеют последствий. Паскаля, обратись он к Зевсу вместо Господа Бога, уверен, поразило бы громом.
— А туман все гуще, — сказал официант, принесший кофе для Клары. — Сколько машин столкнется. Вон тот сеньор, кажется, знает вас.
— Да, это Салавер, — сказал репортер. — Иди сюда, старик. Сейчас я вас познакомлю с китайцем, я хочу сказать, с Хуаном Салавером. Хуан, мой друг, сеньорита; сеньорита Стелла, тоже друг. Садись, Салавер, поговорим немножко, прежде чем разойдемся. Что ты поделываешь?
— Я — ничего, — сказал Салавер. — А вы что?
— Я? — спросил репортер. — Я пишу «Юдоли».
— А, — сказал Салавер, который обошел вокруг стола и теперь протягивал ему шершавую и довольно грязную руку. — Хорошо.
— Вы журналист? — спросила Стелла Салавера, остановившегося справа от нее.
— Да, точнее, хроникер, — сказал Салавер. — А сегодня как раз хожу собираю материал для заметки —
НА КРЕСТНОМ ПУТИ ЖЕЛАНИЙ(у типа, который шел от улицы Иригойена и пел, наверное, были аденоиды; проходя мимо кафе, он запел во всю мочь)
МГЛОЮ ЗАЛЬЕТ МНЕ ДУШУ, ПОМЕРКНЕТ ЛАЗУРНОЕ НЕБО, И СНА Я ЛИШУСЬ НАВЕКИ, КОГДА ТЫ УЙДЕШЬ ОТ МЕНЯ.— Узнаю тебя, Общество аргентинских писателей, узнаю твой почерк, — сказал Хуан, ежась. — Но обрати внимание, — какая символика. Туман проникает этому типу в самую душу. Он называет его мглою, что поделаешь, не всем дано подняться до высокого уровня культуры.
— …и религиозного восприятия, — сказал Салавер. Репортер смотрел на него ласково, задержавшись взглядом на лысине, на треугольных бачках, на его удлиненном лице. «Китаец, — подумал он, — потрясающий тип».
— Ладно, поговорим о Евгении Гранде, — улыбнулся репортер. — Когда ты отправляешься в Испанию?
— Если все будет хорошо, через пять квадратов, — сказал Салавер.
— Он хочет сказать, через пять месяцев, — перевел репортер. — Ну-ка, объясни сеньорам свою систему.
Салавер достал портмоне, из него — кошелечек для визитных карточек, а из кошелечка целлулоидный футлярчик, на обороте которого была изображена glamour girl[39] в темных очках и реклама оптики Киршнера, а внутри — великолепный календарь из клеточек-дат на 1950 год. Год Освободителя генерала Сан-Мартина —
(именно тогда в Париже Иегуди Менухин исполнял сонаты Баха для скрипки без сопровождения, а в Падуе находился Эдвин Фишер,
и Арлетти представляла «Трамвай “Желание”» (в Париже), а в Барракасе умирала сеньора Энкарнасьон Робледо де Муньос.
И