Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
И самое паршивое, что Васенька был прав, но не могла Лиза взять и махнуть рукой на одеревеневших от препаратов, угрюмых своих подопечных, ожидающих от нее если не помощи, то хотя бы защиты от Васенькиной безалаберности, Раисиной жестокости, грубости нянек, воровства буфетчиц и всей страшной жизни, в которую погрузила их беспощадная болезнь…
Трудно, ох как трудно приходилось Лизе в жизни с ее застенчивым и деликатным характером! Кто только не норовил сесть ей на шею! А ей все неудобно указать нахалу на его место, все неловко напомнить человеку, который взял денег в долг, а отдавать не торопится, совестно сказать в магазине: «Ну-ка, пересчитайте-ка и взвесьте еще раз!» Вступать в конфликты она робела, защитить себя не решалась. Может быть, виной тому отец, который воспитывал Лизу не просто в строгости. В маленькой семье Усольцевых царила обстановка тирании и деспотизма.
Лизин отец — профессор кафедры душевных болезней Дмитрий Платонович Усольцев характер имел замкнутый и жесткий, и лишь в больничной палате, постигая недуги своих пациентов, он раскрывался как человек совсем иного свойства. С институтскими коллегами профессор держался несговорчиво и требовательно, однако сотоварищи прощали его нрав, потому как прежде всего ценили в Усольцеве вдохновенного педагога и незаурядного талантливого доктора.
Увлеченный с детства науками естественными, другого пути, кроме медицины, Дмитрий Платонович не мыслил. Однако уже на начальных курсах его интерес к болезням телесным преломлялся лишь сквозь призму их взаимосвязи с хворями душевными, а сама психиатрия воспринималась выше обыкновенной, свойственной любой науке системы понятий. Дмитрий Платонович сумел разглядеть в ней и философию, и искусство, и таинство, а его клиническая интуиция открывала перед вчерашними студентами заветную дверь. Работы Усольцева всегда отличались нестандартностью, а подход к больному основывался на том принципе, что любая личность нетипична, в каждой кроется непознаваемое. Неистощимое трудолюбие его поражало всех. В бытность ординатором он проводил в клинике дни и ночи, добровольно принимая на себя не только докторские обязанности, но и роль сестры, и даже сиделки. Так будущий профессор понимал и осмысливал то многое, на что у других докторов уходили годы. В ошеломляюще короткий срок Усольцев проделал путь от ординатора до доцента, а к тридцати семи годам его утвердили в звании профессора. И взлет его был настолько естествен, что даже самым низким кафедральным интриганам не приходило в голову ставить Дмитрию Платоновичу палки в колеса.
Однако чем выше поднимался его авторитет в клинике, тем нестерпимее становилась обстановка в доме. Молоденькая Анна Аркадьевна никак не могла сжиться с колючей натурой мужа, искренне не понимавшего, по какому поводу она ежедневно рыдает, хлопает дверями и колотит чашки. С будущей женой сорокалетний профессор познакомился на институтском вечере, да и громко сказано — «познакомился». Веселый толстяк доцент Казанцев представил его как «гения», «светило», «надежду отечественной психиатрии»; дальше же хрупкая Анечка взяла инициативу в свои руки. Вплоть до рождения Лизы в семье все шло, как говорят, ни шатко ни валко (хотя Анна Аркадьевна и таскала мужа по магазинам, зная, что он их терпеть не может, а также отвлекала его глупыми разговорами от важных размышлений). Но уже с появлением дочери (казалось бы) в квартире Староконюшенного переулка воцарился настоящий ад. «Истерическая конституция», — вздыхал Дмитрий Платонович, запираясь в своем кабинете…
Лиза так и не успела как следует запомнить мать, укатившую в конечном итоге с почитателем своего довольно слабенького вокала прочь из Москвы. Отцу она оставила полное заслуженных упреков письмо, а Лизе предназначила тонюсенькое колечко с блестящей алмазной слезинкой, которое ребенок по малолетству тотчас отправил себе за щеку. Разгневанный профессор извлек кольцо, покопавшись костлявым пальцем в атласных недрах детского рта, и раздраженно швырнул его за окно, чем вызвал молчаливое осуждение няньки.
— Дали ребенку дрянь какую-то… — уже на ходу ворчал Дмитрий Платонович. Долгие разговоры с домашними в его привычку не входили.
По мере взросления Лиза все больше тянулась к отцу, который в любом детском порыве усматривал корыстолюбие и эгоизм.
— Ты, Лизка, во всем, как твоя беспутная мать. Я это сумею искоренить, — хмурился отец по любому поводу.
Непревзойденный воспитатель студентов, он калечил детскую душу, «искореняя» непосредственность и культивируя робость и застенчивость. «Твои рисунки нехороши… На празднике ты танцевала неуклюже… Не смей красоваться перед зеркалом, ты не увидишь там ничего хорошего, займись лучше чтением».
В школе Лиза считалась первой ученицей своего класса, но и здесь она не дождалась отцовской похвалы. «Твои оценки ничего не стоят. Посмотрим, как ты будешь учиться, когда начнется физика…»
Из года в год характер Дмитрия Платоновича становился все хуже и хуже. Привычная его раздражительность сменилась страшной, непредсказуемой гневливостью. Аккуратность превратилась в болезненный педантизм, на смену бережливости пришла неутолимая жадность. В старших классах, когда девочки уже превратились в барышень, а желание нравиться и хорошо выглядеть стало естественным, Лиза донашивала обноски, которые ей подбрасывали сердобольные родственники и соседи. Дмитрий Платонович же собирал обмылки (из нескольких можно сделать один полноценный кусок), заставлял дочь стирать полиэтиленовые пакеты и щеголял в пиджаке, купленном на одну из первых профессорских зарплат. Большую квартиру в Староконюшенном переулке, которая только недавно превратилась из коммуналки в отдельное жилье, продали и купили нечто, напоминающее коробку из-под обуви в панельном доме одного из «спальных» районов Москвы. Разницу профессор хранил в сбербанке, не потратив из значительной, в общем-то, суммы ни единой копейки. Но это еще полбеды. Больше всего Лиза страдала от проявлений отцовского самодурства. Зная, например, что дочь собирается на день рождения, отец мог остановить ее на самом пороге и заставить разучивать наизусть несколько страниц какой-нибудь скучнейшей прозы, мог выбросить редкие билеты в театр, прогнать подруг, которые и без того нечасто приходили в дом Усольцевых. Лиза не смела перечить отцу, и все, что ей оставалось, — плакать в подушку.