Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
Там, в канале под мостом, жила Сашина смерть — так, во всяком случае, ей казалось, и она готовилась к страшной встрече, стараясь настроиться патетически, ведь переживая последние земные минуты, знакомые ей книжные персонажи рассуждали о высоком и вечном, пропуская перед мысленным взором все, что ими пережито прежде. Однако думы ее никак не хотели следовать в заданном направлении, а расползались, словно ветхая ткань, и Шурочка ловила себя на том, что невольно размышляет о земном — о начинающемся дожде, прохудившихся ботинках или об ужине. Вероятно, оттого, что она еще слишком молода и о смерти для нее думать рано. А может быть, всякому самоубийце напоследок думается о мелочах.
Она не заметила, как подалась вперед и вниз, уцепившись руками за перила, как расплакалась, вызывая недоуменно-настороженные взгляды прохожих, и как один из них, отделившись от толпы, сперва замер за ее спиной, а после уже повлек прочь от воды в глубину темных дворов.
Оказавшись в незнакомой квартире, Шурочка несколько очнулась и стала безучастно разглядывать толстенького человека, суетившегося возле грязной плиты. Веснушчатый, небольшого роста, он движением и повадкой напоминал известного сказочного медведя. Именно это свойство делало его не тучным, не полным и даже не толстым, а именно «толстеньким». Доверчивое же выражение ситцево-синих глаз располагало, ведь человек с таким взглядом не способен обидеть, как не способен на подлость вообще, но и любовных томлений он вызывать по природе своей не в силах, отчего и страдает вечно, вздыхая по очередной зазнобе.
Не прошло и часа, как отогревшаяся Шурочка вовсю хохотала на захламленной кухне, а «толстенький» только и успевал, что открывать двери все новым и новым гостям. Такого количества необычных людей она не встречала нигде. Они пели под гитару, курили дешевые сигареты и много острили. Из разговоров стало понятно, что в квартире гостеприимного хозяина (забавного человека со смешной фамилией Фокус) собиралась большей частью артистическая молодежь. Ее представители одинаково заросшие, будто все играли исключительно одного Робинзона Крузо. Некоторое время она терзалась вопросом по поводу их волосатости, но потом ей стало все равно. Впервые за весь период московских мытарств она почувствовала себя тепло, легко и спокойно. Веселые бородачи все подливали и подливали ей вина, пока от выпитого не стало клонить в сон. Уже сквозь дрему она согласилась играть пока эпизодические роли в кукольном театре, возглавляемом толстеньким Фокусом, а также стать его женой…
Фокус пребывал в неисчерпаемом счастливом возбуждении. Каждое проявление натуры молодой супруги, будь то неожиданное пристрастие к вину или пренебрежение к порядку, вызывало в нем тягучее умиление. Блеклую красоту Александры Фокус расценивал как изысканность ландыша, в простоватости видел детскую непосредственность, а гневливые вспышки оправдывал, ссылаясь на некие защитные реакции, природу которых никто, кроме него самого, понять не мог. В стремлении лелеять и баловать свою девочку он порой доходил до абсурда и проклинал собственную неполноценность, когда сталкивался со сложностями материального характера. До появления в его жизни Александры Фокус, как и многие равнодушные к деньгам люди, считал себя человеком вполне обеспеченным. Теперь же, когда холостяцкий быт представал собственным убожеством, а любая вещь, предназначенная жене, ей не нравилась, он впадал в отчаяние.
Посторонние жалели Фокуса, глядя, как он из кожи вон лезет ради зряшной в общем-то бабенки, а она будто мстит мужу за то, что долгожданный выигрышный билет на поверку оказался фальшивкой. Ведь и театр ненастоящий, и квартира — коммунальный сарай, и сам Фокус (одна фамилия чего стоит) не режиссер, а папа Карло какой-то. Совсем иначе видела Александра своего будущего избранника. И если бы только кто-нибудь знал, какого накала злобу вызывает в ней цветастенький фартучек мужа, суетящегося возле плиты.
По прошествии какого-то времени Александра стала ежевечерне пропадать в театре, но не потому, что была занята в каждом спектакле; просто наедине с Фокусом она чувствовала себя отвратительно, а бесконечные гости уже давненько приходить перестали. Муж мягко дал понять друзьям, что временно его дом закрыт для всех. Нет, он никогда не ревновал, хотя Александра уже после третьей рюмки насмерть прилипала к кому-нибудь из гостей, висла на шее и неотвязно заглядывала в глаза. Актеров, как знатоков вольных нравов, не трогали нетрезвые объятия, но поведение супруги режиссера каждый раз могло кончиться гнусным скандалом. Вот как раз такого скандала Фокус и боялся больше всего, потому как считал, что сцена получится оскорбительной прежде всего для Александры. А посиделки за кулисами он мог и не посещать, лучше потратить время на приготовление ужина. Ведь она вернется обязательно голодная и утомленная шумом, чадом, водкой. Вернувшись домой, она жадно поест и станет оплакивать свою несостоявшуюся жизнь, а Фокус будет бормотать: «Бедная, бедная…» — но подойти не решится.
Новый театральный сезон мало чем отличался от всех предыдущих. Замусоленные старик со старухой, зайцы и клоуны с прежней резвостью выскакивали из-за ширм, ну а внутри труппы охотно сплетничали о новых, недавно влившихся в театр людях, среди которых Александра и встретила Его. Ей уже больше не хотелось ни пищать мышью, ни болтаться за кулисами, ни тем более сидеть дома. Ею овладело одно желание — оставаться с Ним. Как угодно, в любом качестве, хоть собакой, хоть бестелесной тенью или вещью, но только рядом. Но Любимому она не нужна, и, услышав в очередной раз его ленивое «Сашка, отстань», ей ничего не оставалось, как снова брести прочь.
Он снизошел до нее лишь раз, и даже позволил переночевать в его прокуренной комнате до утра, но после холодно дал понять, что миниатюрные блондинки — не его типаж, и вообще ей лучше всего уделять побольше времени собственному мужу. Неведомыми ветрами занесло его в театр Фокуса, что и стало для Александры событием, по ее собственному мнению, роковым. Что ни день она давала себе слово не унижаться больше перед высокомерным мальчишкой, но, только завидев его, проклинала свои же обещания. На театральных посиделках пила она теперь больше обыкновенного, а дома учиняла новый