Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
Возле двери в квартиру Ады толпился народ. Заспанный милиционер о чем-то расспрашивал соседа, стоявшего перед ним в синих сатиновых трусах и пиджаке на голое тело. Сосед говорил охотно и широко размахивал руками. Страдавший от такой многословности милиционер только морщился. Через открытую дверь квартиры деловито сновали какие-то чужие люди.
— Слышь, Катя, тут случилось чего? — оживленно спрашивала краснолицую дворничиху старуха, вышедшая на шум из соседней квартиры.
— Сысоевы с утра проснулись, — объясняла так же тихо дворничиха, — а у них потоп — тапки плавают. Чего такое, шасть наверх, а эта ваша проститутка в ванную легла, воду включила, и все вены себе перерезала.
— Ой, Петровна, грех-то какой! — закрестилась старуха, мелко тряся головой.
— Грех-то грех, а вот кто за ремонт платить теперь будет…
Вербицкий не стал слушать дальше, а бегом бросился на улицу.
Леньке казалось, что жизнь его закончилась, внутренне он как-то застыл, окоченел. В тот же день Вербицкий взял билет до Москвы и, не простившись с матерью, уехал.
…Большой и прекрасный город постепенно залечивал его душевную рану. Больше всего ему нравился аромат Москвы — бензиновый чад, смешанный с запахом тлеющих костров, мокрой листвы и тумана над гранитными набережными, который порой обогащался благоуханным шлейфом духов, ванильным дыханием пекарни или чем-то неопределенно манящим. И тогда он набирал полные легкие, будто стараясь напитаться московским духом, понять природу которого не мог, но считал, что именно так пахнет надежда. Престижный художественный институт гостеприимно распахнул для Вербицкого свои двери. Его работы отмечали даже самые маститые мэтры. У него появились друзья, почитатели, завистники. Но даже по прошествии времени он так и не научился доверять женщинам, которые не переставали докучать ему своим вниманием. Вербицкий же охотно вытирал о них ноги, снискав репутацию человека холодного и циничного. Он так и не сумел забыть, как посмеялись над его любовью, но иногда, особенно весенними вечерами, он бродил по бульварам в надежде увидеть темную вуаль. Увидеть, чтобы все простить…
Богемная обстановка Вербицкому как нельзя более импонировала. Воспитанный матерью-аккуратисткой среди накрахмаленных салфеточек, чистеньких половичков и фарфоровых слоников, он просто наслаждался вечеринками, где шампанское пили прямо из горлышка, а нехитрая закуска расставлялась на крышке рояля. Подобные сборища посещали заросшие, одетые в растянутые свитера художники, которые спорили до хрипоты о смысле жизни, поэты в шейных платках декламировали свои нескончаемые нерифмованные опусы. Девушки, дополняющие компанию, тоже отличались своеобразием и самобытностью: хиппи побрякивали множеством деревянных браслетов, балерины отказывались от пищи, а поэтессы (как правило, стиль «женщина-вамп») кутались в шаль и исповедовали свободную любовь. Словом, интересно. Единственную загадку для Лени составлял вопрос, что же все-таки создали эти люди — где можно увидеть их шедевры, о которых они говорили с таким апломбом. Однако спрашивать как-то неловко, можно показаться плебеем и нетворческой натурой.
В отличие от своих новых друзей Вербицкий много работал. Эскизы, этюды, наброски… Каждый день, каждый час. Трудолюбие сроднило его с Федей Ельцовым, таким же талантливым провинциалом, как и он сам. Ельцова хвалили, предрекая ему большое будущее, а он только прятал в карманы огромные руки молотобойца и мычал в ответ что-то бессвязное.
— Знаешь, Ленька, твои работы куда лучше моих, — басил он, — у меня со светом беда какая-то. Стараюсь, стараюсь, но он все не живой, словно в воде вымоченный. Приду в Третьяковку и смотрю часами, кажется, вот-вот пойму, как у них сделано. Но, видимо, чего-то главного не улавливаю. А ты пиши, пиши больше. Я точно знаю, что в тебе есть искра Божья.
После выпуска Вербицкий нашел себе место художника в одном из московских театров, однако после бурной ссоры с главным режиссером ему пришлось уйти на вольные хлеба. Денег недоставало, жилья он не мог найти. Вербицкий снимал углы, однако хозяева отказывали квартиранту, комнату которого вечно наполнял целый сонм пьяных «интересных людей». Те или иные дамы, конечно, с охотой предоставляли Вербицкому кров, но подолгу он ни с кем не уживался. Призрак Ады преследовал его повсюду, а возможно, виной всему стал алкоголь, к которому Леонид здорово пристрастился.
— Ты, Федька, ничего не понимаешь… Меня вообще никто не понимает, — лил он пьяные слезы в каморке Ельцова, — я не ремесленник, я без вдохновения работать не могу.
— Ну ты же совсем перестал писать, Леня, опомнись. Тебя погубят твои друзья, вам не по пути, ты же гений, — пытался образумить товарища Ельцов.
— Ну раз я такой гений, то и не воспитывай меня, как школьника. Ты — деревенский выскочка. — И, хлопая дверью, он уходил в никуда.
Пытаясь помочь с жильем, знакомый поэт Фима Барбус свел Вербицкого с неким Сайкиным, устроившим у себя на квартире нечто вроде притона для творческих людей, но и такая возможность со временем исчерпала себя.
Зигфрид Сайкин был особенно колоритной личностью.
Преодолев сорокалетний рубеж, он наконец осознал, что и ему настала пора сделать выбор, хотя ранее любые дамские матримониальные притязания вызывали в нем рефлекторную панику, которая охотно подпитывалась его матерью. Осиротев, он стал все чаще задумываться о милом щебете молодой жены и прелестных малютках (непременно облаченных в кружевные переднички). Он хотел деток, что будут так наивно радоваться незатейливым папиным карточным фокусам, а в воскресные дни умиляться проделкам обезьянок в зоологическом саду. Зимой на санках, летом — к морю, осенью светлая грусть и все прочее (под рояльный аккомпанемент). Прекрасно, если в традицию семьи войдут домашние спектакли и мелодекламации. И никаких лишних громких звуков или не дай Бог окриков, за исключением одобренного родителями гомона на зелененькой лужайке. Все, естественно, воспитаны идеально.
Словом, чем-то ванильно-зефирным веяло от его будущих семейных представлений, отчего на душе устанавливалось приятное спокойствие, и Зигфрид не без удовольствия подолгу изучал в зеркале свое розовое лицо с гладкими и округлыми, будто молодые ягодицы, щеками. Он не просто так любовался собой (что, несомненно, могло бы показаться глупым), он тщательно работал над мимикой, которая может быть востребована в любой момент обольщения будущей супруги. После длительных поисков Зигфрид остановился на некоторой грустной усмешке, которая, по его мнению, придавала ему ореол определенной загадочности и сексуальности, а также подтверждала тот факт, что он, Зигфрид Сайкин, в