Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
Следующим этапом стал для него поиск подходящей кандидатуры — девушки, отвечающей немногим, но весьма изысканным его запросам. В первую очередь — духовности. Во-вторых, она должна обладать нежным, возможно, даже сентиментальным нравом, тонким вкусом и осиной талией, словом, быть невесомым созданием, желательно семенить на пуантах, рисовать акварелью, играть на арфе или слагать стихи. Но где найти такую девушку, Зигфрид, честно говоря, не имел ни малейшего понятия.
Его поиски могли бы длиться вечно, поскольку желанные фемины в общественном транспорте или, например, в очереди в кассу гастронома не попадались, а в трудовом коллективе его окружали либо хабалистые девицы из обслуживающего персонала, либо измученные проблемами толстого кишечника отдыхающие, ведь по окончании института культуры он бессменно трудился на посту массовика в подмосковном санатории проктологического профиля.
На выручку ему пришел случай в виде неожиданно встреченного бывшего однокашника, который бормотал нечто неопределенное о собственных киносценариях и неограниченных связях в богемных кругах. Глаза его неустанно бегали, борода торчала клочьями, а нос покраснел сразу от одной рюмки. Зигфрид как человек воспитанный, конечно же, пригласил приятеля в дом и сдуру посвятил его в собственные планы относительно женитьбы, а Ефим (так звали однокашника) как-то вдруг неожиданно проникся, что настораживало, принимая во внимание интерес Фимы исключительно к себе самому, говорил он всегда о своем и слушать совсем не умел. Однако окрыленный Зигфрид, подрастеряв бдительность и не чуя подвоха, договорился с приятелем о том, что отныне в его холостяцкой квартире будут собираться люди искусства, среди которых он без особого труда найдет свою половину, за что Ефиму преогромное спасибо.
Гости под предводительством неутомимого в увеселениях Ефима не заставили себя ждать долго. Зигфрид только и успел, что придать своему жилищу подобающий облик: сменил скатерку, расшитую покойной мамой по технологии «ришелье» на грубую холстинку и спрятал целую роту фарфоровых лыжниц и балерин, заполнив пробелы некими предметами труднопостижимой природы. Он чуть не соблазнился на некую абстрактную инсталляцию, продающуюся в художественном салоне, но остановили вызывающая цена и размеры, на хрущевские габариты явно не рассчитанные.
Из квартиры Сайкина люди искусства и просто интересные личности создали нечто вроде клуба или коммуны, куда они являлись в любое время кушать, выпивать (преимущественно на Зигфридовы деньги), шуметь и оставаться спать на чистом белье не раздеваясь. Наличие либо отсутствие Сайкина в расчет не принималось. Более того, львиной доле «гостей» и в голову не приходило, что розовощекий толстобедрый человек и есть хозяин уютного в общем-то вертепа. Общее руководство осуществлялось все тем же Фимой, а Зигфриду, порядком поистратившемуся на беспрерывные застолья и тайно тоскующему об утраченном покое и тишине, оставалось только смириться и ждать, когда нежным сиянием озарится его алтуфьевская распашонка и появится наконец долгожданная Она.
Однако ожидание затягивалось, и вместо Нее в дом валом валили порядком надоевшие лица. Поэты, актеры и художники, нарочито оборванные, глядели на всякого обывателя сухо и с презрением. Сам Сайкин, стараясь казаться натурой сложной, в путаных и вычурных выражениях ругал службу, общественный уклад да и весь миропорядок. В такие моменты самому Зигфриду казалось, что он тонок, чуточку мистик и фаталист, но, к счастью, его никто не слушал, и потому вся его ахинея просто растворялась в прокуренном воздухе. А поэты спорили до рассвета о всечеловеческом обновлении, вечных идеалах, эстетике и красоте, пили дармовое пиво и рассеянно-неопрятно оправлялись в сортире. Поэтессы же, далеко не юные, все как одна матерились, курили через мундштук и носили туристические ботинки. Они призывно улыбались хозяину, но что тут говорить, если совсем иной образ взлелеял Зигфрид в своих мечтах, да и общение со столь глубоко мыслящими женщинами требовало невероятного напряжения. Между тем молоденькие инженюшки, кордебалетные девушки, ну и всякие другие, вполне подходящие создания засматривались исключительно на юного русокудрого поэта-славянофила Трифона Кафтанова, который, ломая в руках народный головной убор (спер небось в реквизиторской), не просто читал, а надрывно выл собственные произведения под соответствующий фортепьянный аккомпанемент все того же подлого Фимки.
Измученный недосыпом Сайкин утратил прежний цвет лица, заметно осунулся и погрустнел. Даже сослуживцы стали интересоваться его здоровьем, заметив, что ни любимый баян, ни бег «с картошкой на ложке» не вызывали в нем прежнего самозабвенного азарта. Но ведь не мог же он признаться, что уже сыт по горло рыданием скрипок, ваянием глиняных абстракций и декламацией стихов, где сам черт ногу сломит в поисках доступного нормальному человеку смысла. Приходилось уже и тут волочь груз под названием «человек богемы».
Деньги вышли все. Домой возвращаться не хотелось, и Зигфрид меланхолично ковырял в опустевшем санаторском буфете остывшую творожную запеканку, оставшуюся от диетического ужина. Сайкин чувствовал, что попал в тупик, и оттого еще мучительнее скучал о маме. Заметив в темном вечернем окне свое отражение, он с отвращением отвернулся и уткнулся носом в кефирный кисло пахнущий стакан.
Печальному Сайкину и в голову не приходило, что своей бесконечной маетой он может кого-либо задержать, а буфетчица Валя, сидя по ту сторону раздаточного окошка, умильно наблюдала за его манипуляциями и никак не решалась предложить такому приятному холостому и культурному человеку чашечку чаю, припасенного для своих, того, что «со слоном».
Со слона все и началось. Сайкин понял, что, кроме духовности, легкого топота пуант и прозрачной акварели, существуют еще пирог с капустой, пельмени и мягкая пуховая перина, на которой Зигфрид нежился уже через пару дней. В домашнем обращении Фридуша все меньше думал о творчестве Шнитке и забросил мучительное чтение Джойса, оправдываясь занятостью, появившимися вдруг проблемами вроде постройки теплицы. Безусловно, он периодически прерывал поедание расстегаев и задумывался о робких, женственных и беззащитных девах, оставшихся где-то там, за бортом его новой жизни. Сайкин чувствовал себя чуть ли не предателем, однако расстегаи могли остыть, а он не хотел огорчать Валечку, которая тоже, между прочим, женщина одинокая, нуждающаяся в его, Зигфридовом плече.
Желанной кротостью и тем более сентиментальностью Валя не отличалась и могла с равным успехом и обезглавить курицу (жила она в частном доме, недалеко от санатория, что позволяло разводить всякую полезную живность), и раз и навсегда очистить Зигфридову квартиру и от Ефима, и от его многочисленных протеже, чего сам Сайкин никогда бы не смог.
…Вербицкий же снова остался на улице, потом женился, но ненадолго, и то принимался писать, то