Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Отвратительно, — сказала Клара. — Ты относишься ко мне как к мошке.
— Накануне экзамена тебе бы следовало вспомнить, что в устах Гомера это звучало бы почти хвалой. А у Лукиана, дорогая? Я люблю мошек, так грустно видеть, когда они с приходом зимы начинают умирать на оконных стеклах, на занавесках. Мошки — камерная музыка фауны. Ты и на самом деле псиная мошка инвективы. Псиная мошка, потрясающе! — И, сжимая кочан, захохотал как сумасшедший —
(только сумасшедший мог бы так смеяться,
а он не сумасшедший).
А разносчик газет на углу Иполито Иригойена смотрел, смотрел на него и тоже начал смеяться, сперва тихо, словно не желая.
— Псиная мошка! Собачья блоха! — завывал Хуан и сгибался в три погибели от хохота. — Потрясающе!
— Что же с ним будет, когда он хлебнет старого трапиче, — сказал репортер, испытывая неловкость. — Че, перестань, пошли, хватит ребячиться.
Андрес, ушедший на несколько шагов вперед, обернулся. Туман мешал разглядеть их. Он вспомнил мальчонку на Майской площади и жаждущие ритуального зрелища ненасытные лица присутствующих. «Не за тем ли и он пошел туда?» — подумал Андрес. Очень может быть, у него самого белое лицо, как у тех, кто идет следом за ужасом. Он провел ладонью по влажному лицу.
— Пойдемте на прекрасную площадь Христофора, — распоряжался репортер. — Стеллита, вашу руку. Да, это старое вино, трапиче, надо вернуться к простым ритуалам, к эутрапелии.
Высокий призрак вынырнул из тумана спиной к ним, вокруг его ног суетились неясные тени, хлопотливые фигуры, проступил крест. «Еще один стоит спиной ко всему, — подумала Клара. — Еще один созерцает воды ностальгии, бесполезную тропу бегства». Пес обнюхал Кларину юбку и уставился на нее ласково и преданно. Она почесала его щетинистую шею; он был мокрый, как Томас, —
Томас, ее медвежонок,
она оставляла его на улице, под открытым небом,
а утром, когда вставало солнце:
«Клара, Клара, что за девочка! Разве для этого
тебе дарят игрушки!»
Какой ужас, как стыдно, Томас замерз,
Томас намок, бедный мой Томас, промок, бедняжка, всю ночь один, а вокруг домовые и мохнатые совы, прости, прости, Томас, я никогда больше не буду так делать —
— Военное министерство — как будто из картона, — сказала Стелла.
— Тонкое наблюдение, — сказал репортер. И все равно было странно обнаружить, что Андрес так непрост, оказывается, он любит тишину, а это так некстати в Буэнос-Айресе, и немного рисуется, то и дело отставая от других на несколько шагов —
а женщина была блондинкой; вышла из подъезда неожиданно, как в кино, —
или уходит вперед, а потом с видом статуи поджидает остальных. «Он как будто чего-то ждет от меня, — подумала Клара. — Как будто я ему что-то должна».
— А она подошла и положила на ладонь муравья, — рассказывала Стелла репортеру. — Ужасно. Никогда не знаешь, что она натворит. Такая озорница.
— Дети, — сказал репортер, — трагичны.
— Ой, они такие славные!
— Кошмарные, — сказал репортер. — Мерзкие дикари. Вы любите их кожей, ваш нос, ваш язык любят их. Но если вдумаетесь…
— Все мужчины одинаковые, — сказала Стелла. — А потом у них появляется ребенок, и они распускают слюни.
— Я не распущу слюни, даже лежа щекою на животе Гейл Рассел, — сказал репортер. — Че, надо сесть на хорошую скамейку и одурманить себя как следует, созерцая Колумба и звездное коловращение.
— Вы гораздо более чувствительны, чем кажетесь, — сказала Стелла, проявляя интерес. — Насмешничаете, а сами добрый.
— Я просто ангел, — сказал репортер. — А потому не боюсь, что от меня будут дети. Что с тобою, Хуан?
Но Хуан смотрел куда-то вдаль, на деревья, терявшиеся в тумане. Потом достал платок и швырнул его на скамейку —
как Дарио — в море, —
и Клара села, вздохнув с облегчением, справа от нее сел Андрес, и Клара подвинулась, давая место Хуану; Стелла села на самый край, а репортер — между нею и Хуаном. И тогда Андрес поднялся со скамьи, а за ним и Хуан, по-прежнему не отрывая глаз от деревьев.
— Че, отдохните немножко, — говорил репортер. — Мы находимся на самой красивой, самой центральной, самой шикарной площади Буэнос-Айреса. Никто сюда не ходит, только влюбленные и министерские служащие. Однажды ночью я видел тут негра — он целовал мальчика лет четырнадцати. Мальчик слабо сопротивлялся, ему было стыдно — он видел, что я наблюдаю за ними.
— А зачем ты это делал? — спросил Хуан. — Ведь в твоих репортажах любовью не пахнет.
— Что вы такое говорите, — запричитала Стелла. — Негр целовал мальчика, какая гадость.
— Не скажите, в этом что-то было, — возразил репортер. — Некая статуарность в позе, на площади это хорошо смотрится. Ну-ка, Хуан, дай твой знаменитый штопор.
— Я больше не ношу его с собой. А если и у тебя нет, то плохо дело.
Но у репортера был, просто он стеснялся вынимать огромный перочинный нож с рукояткой из пожелтевшей кости и семью лезвиями из фирменной золингеновской стали.
— Придется пить из горла. Сначала — дамы, и не забудьте чокнуться с Колумбом, задрапированным в туман. Стелла, не жеманьтесь, берите пример с Клары, она, сразу видно, из племени пьющих.
— Выпьешь, и туман не будет к тебе липнуть, — сказала Клара, передавая бутылку Стелле. — По правде говоря, надо было купить белого вина.
— Белого у них не бывает, — ответил репортер. — Как говорится, совершенно не их профиль. Это все равно что просить Чарли Паркера сыграть мазурку. Ну, а теперь ты, Хуанито. Да что ты застыл, как часовой? Кто там, Хуан?
— Я бы сам хотел это знать, — сказал Хуан, завладевая бутылкой. — Думаю, и Андрес не прочь бы узнать. Ты что-нибудь видел, Андрес?
— Не знаю. Такой туман. По-моему,