Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Все гораздо сложнее, — сказал Хуан, ерзая на скамейке. — Я согласен, что каждая суть должна иметь свой язык, должна сама себе быть языком и тому подобное. Предоставляю также тебе полное право на словоплетство. Эдуардо Лосано, на мой взгляд, имеет такое же право на свою поэзию, как я — на мою или Пети де Мюра — на свои элегии в открытом море или жестокие грезы. Проблема, по сути дела, всегда не в языке, а в смысле. Мы действительно хотим выйти на улицу? Короче говоря, это стоит делать? Конечно, мы немедленно ответим утвердительно, только ненормальному взбредет в голову выражать улицу в стиле «Ла Насьон» или писаний доктора Рохаса. Ясно, что для умного романиста нет другой дороги, кроме той, которую моя жена так славно определила: язык, единый со смыслом. Но возникает еще один серьезный вопрос: что такое улица? Она представляет, вмещает больше, чем, скажем, салон Эдуардо Уайлда или квартира с видом на реку у Эдуардо Мальеа?
— Не надо лишних слов, — сказала Клара. — Ты прекрасно знаешь, что улица — это улица и ходят по ней люди: а потому улица, по сути дела, представляет собой то же, что и салон, квартира или иное сообщество. До сих пор мы внимательно следили за твоими рассуждениями, но если ты поддаешься обману символов, то ты сам перестаешь себя понимать.
— Ох, старик, — сказал репортер. — Девочка, как всегда, попала в точку.
— Конечно, в точку, — сказал Андрес. — Арльт ходил по улице людей, и его романы — романы о человеке более раскованном и менее homo sapiens, он гораздо больше человек, чем персонаж. Обрати внимание, термин «персонаж» не вяжется с существами из романа об улице. И при этом доктора Такого-то мы совершенно справедливо называем персонажем. Возьми это в толк, друг мой репортер.
— Я бы с бо́льшим толком выпил кофе, — сказал Хуан. — Итак, я возвращаюсь к своей мысли. Возьмем человека, уже не типичного романного персонажа, но аргентинца, который бродит по романным улицам, в книгах, которые нам интересны и так немногочисленны, —
ты полагаешь, мы можем охватить его всего, с ног до головы, можем познать его и помочь ему познать самого себя, и для этого следует говорить о нем, выговариваться за него —
на этом языке-абсолюте, раскрепощенном языке, который не считается ни с чем, кроме смысла, и не имеет иного назначения, кроме службы своему человеку-романисту и его романным людям?
— Да, полагаю, — сказал Андрес. — Полагаю, черт подери, полагаю.
— Аминь, — сказал репортер.
А РЕКА БЫЛА СОВСЕМ РЯДОМ, НЕВИДИМАЯ,
УСЕЯННАЯ ГРЯЗНЫМИ БАКЕНАМИ.
Площадь почти опустела; остались лишь редкие группки, несколько человек в белом несли длинный ящик, да еще полиция; на углу у Национального банка муниципальная поливочная машина (рабочие в резиновых сапогах уже вышли на площадь и собирали бумажки, апельсиновую кожуру) начала смывать грязь с мостовой и закраин тротуаров. Два полицейских инспектора несли караульную службу в черном «меркури». Дело близилось к рассвету.
— Начальник, — страшная сука, че, — сказал низенький инспектор.
— А уж об этом вонючем козле из отдела парков и проспектов и говорить нечего, — сказал инспектор, сидевший за рулем «меркури». — Не поверишь, этот мерзавец положил под сукно мои документы на повышение и притворяется телеграфным столбом. Я знаю, что они у него, но мне неохота —
— Ну, понятно —
— сказать ему —
— Конечно —
— Ты же знаешь, какой он. Ударит ему в голову моча, перекроет тебе кислород — и привет.
— Да, у нас карьеры не сделаешь, че.
— Да уж.
— Ну, ладно, тут дело сделано. Ты думаешь, одной поливалки хватит?
— Само собой, — сказал инспектор, водитель «меркури». — Прибрать немножко сверху, и все дела, утром — опять все сначала.
Из отверстия, изнутри черного, с чуть дрожащими краями, где розоватая пленка то втягивалась вовнутрь, то выступала наружу, на мгновение застывая идеальной полусферой, или вытягиваясь овалом, эллипсом, а то и тупым углом, вдруг выдавливалась густая клеистая змея, точно желеобразный фаллос.
И Абелито два раза лизнул языком марку: первый — чтобы размочить клей, а второй — чтобы почувствовать,
что это не меняется —
сменяются правительства,
уходят республики,
но эта основа,
этот липкий утверждающий состав,
этот вкус национального клея, сладковатая мерзостность тоненькой прочной пленочки, это желе, покрывающее с изнанки лицо Бернардино Ривадавии, триумвира, героя этой земли, великого, нашедшего последнее прибежище на марке —
что становится родиной героев —
важная штука — марка,
она становится родиной героев,
уже отшумевших и выброшенных в историю, —
но что такое история?
Вот именно,
история — это момент, ничтожное слово,
ничтожное слово, которое звучит высокопарно и воодушевляет?
И на все это Абель наклеил марку в соответствии с инструкциями Почтового ведомства. Быть может —
в силу мятежного духа,
свойственного каждому портеньо,
наклеил ее чуть-чуть не на месте,
словно затем, чтобы труднее было машине проштемпелевать ее, чтобы машина нащупала ее и еще раз своей огромной железной лапой пришлепнула несчастный голубой конвертик, расплющила и сделала его совершенно плоским —
плоский почерк, плоский конверт