Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
и марка
(которая становится родиной героев)
— совершенно плоская.
За пятачок — Сан-Мартин, за гривенник — Ривадавиа,
в ночной тиши, под сенью распростертых крыльев родины.
Нет-нет, не собственной персоной, на марке им не уместиться, да и каким декретом можно лишить их грандиозного величия, что простирается за пределы плоской марки? Стоит ли родиться, чтобы потом кто угодно лизал тебе с изнанки затылок в мутный предрассветный час? Чтобы штемпелем раскраивали тебе лицо два миллиона раз на дню —
(согласно статистическим данным Почтового ведомства. Конверт с марками дороже одного песо —
аккуратненько —
не шлепайте так —
не швыряйте, потихоньку) — и это называется «войти-в-историю».
Самое страшное — ты сам себе не принадлежишь: ты провозглашаешь себя, а потом уже тебя провозглашают, тебя чествуют, тебя нарекают, эксгумируют, возвращают на родину, возят по всему свету, захоранивают в мавзолей, заштемпелевывают в марку, суесловят в речах.
Вот так.
И марка становится родиной героев: красивое лицо,
не знающее — не ведающее о том, как красиво с ним
разделались,
и трам-па-ра-рам,
трам-па-ра-рам,
неувядающая слава, знамена по ветру, все —
все свелось к всеохватному культу:
миллионы языков лижут тебе шею с изнанки,
миллионы штемпелей расплющивают тебе лицо.
Почтовый ящик — Абель — туда его! — а завтра —
он уже у адресата,
а конверт — на помойку, вместе с этим лицом,
с его неувядаемой славой,
и Сан-Мартин — среди объедков лапши и комьев манной каши.
II
И вдруг он вспомнил. Ему было, наверное, три или четыре года, его укладывали спать в совершенно пустой комнате на широченном ложе, в изножье которого зияло огромное окно. Было лето, и окно распахнули настежь. Вспоминались мельчайшие подробности, просыпаясь, он видел белесое небо, словно вставленное в оконную раму вместо стекла, небо вязкое, грязноватое — рассвет. И тут пропел петух, словно разодрал застывший в тишине воздух. Ужас налетел на него, отвратительная машина страха. К нему прибежали, его утешали, взяли на руки.
— Боже мой.
Такси медленно выехало на улицу Леандро Алема. Здание Почтамта казалось декорацией, картинкой из книги по истории Мале. «Раненный во время восстания Ликург…»
— Поезжайте, пожалуйста, как можно медленнее, — попросила Клара. — Мы хотим посмотреть восход.
— Хорошо, сеньорита, — сказал шофер. — Славный будет денек.
— Как знать, — сказала Клара. — Воздух какой-то странный. Уже половина седьмого, должно бы развиднеться.
Она зевнула и откинулась головой на холодную кожаную спинку. Хуан сидел с закрытыми глазами.
— Петух, — пробормотал он. — Какой мерзавец.
— Ты о чем, дорогой?
— Да так, вспомнилось. Вначале было ку-ка-ре-ку.
— О vive lui, chaque fois que chante le coq gaulois[57].— A ты заметил, репортер все время закидывал удочку, чтобы ты подарил ему свою капусту?
— И не на шутку…
— Не для того ты так к ней привязался, — сказала Клара, — чтобы он ее съел.
— Само собой. Мой кочан, и все тут.
Клара погладила его по волосам и уложила его голову себе на плечо.
— Вот теперь мне немножко захотелось спать, — сказала она.
— И мне тоже. Ну и ночка.
— Да уж, — сказала Клара, открывая глаза.
— Не шевелись, — попросил Хуан. — Мне хочется слышать запах твоих волос. Послушай, как надрывается поезд. Как тот мой петух.
— Ах, тот петух. И правда, надрывается. Наверное, корова на путях, — догадалась Клара. — Обычная вещь — коровы на путях.
— В порту коровы не гуляют на свободе.
— Может, какая-нибудь забрела. Но поезд не задавит ее. Во-первых, поезда в порту двигаются очень медленно. А во‑вторых, поезд надрывается из-за тумана, а не из-за коровы.
— Туман, туман. Репортер… Водитель, поезжайте вверх по Коррьентес. И тихо-тихо.
— Заметил, — сказала Клара, — что репортер углядел сразу два такси? Вот зрение!
— У него — в отличие от нас — сна не было ни в одном глазу, — сказал Хуан. — Не понимаю, как нам удалось прошататься всю ночь. А сколько времени на Майской площади простояли… Потрясающе, а потом еще этот китаец.
— Китаец, да еще Абель, а уж когда женщина прицепилась к Андресу…
— Да, ведь еще женщина и Абель.
Он притронулся кончиками пальцев к ее губам, пощекотал нос. Клара куснула его, лизнула языком пальцы.
— Отдают сырой капустой, — сказала она. — Гляди, полицейские, вон там.
На углу Коррьентес и Майпу двое полицейских и несколько прохожих разглядывали мостовую. Шофер притормозил, и они увидели, что кусок мостовой длиною в два-три метра провалился. Не очень глубоко, но вполне достаточно, чтобы машина сломала ось.
— А все — Муниципалитет, — сказал шофер. — В нашем квартале фонарный столб завалился. Сперва осел в землю на полметра, а потом завалился. Плохой цемент, Муниципалитет совсем не следит.
— Не думаю, что асфальт мог так провалиться под грузовиком, — сказала Клара сонным голосом. — Репортер нам все бы объяснил, все бы объяснил.
— Она хорошая, — занудел Хуан, не борясь больше со сном. — Она очень хорошая…
И БЕЛЕЛО, БЕЛЕЛО ЛИЦО
ПОД КРУГЛОЮ СИНЕЙ ШЛЯПОЙ.
— Она пришла из Формосы, из Ковунко…
— Не надо, — попросила Клара. — Пожалуйста, не надо. Ведь это все, если разобраться, ужасно.
— Ужасно, как мой петух.