Летний фарс - Долорес Медио

Эрнесто — образ глубокий, интересный, и, пожалуй, самый недосказанный, наверно, потому, что он лишен фарсовой окраски и о нем хочется знать больше, чем об остальных. Однако в этом образе нет никакой надуманности и условности. Эрнесто — разный: лукавый и по-молодому нетерпимый, мягкий и суровый, трезвый и романтичный. И снова след в след совпадает метафоричность образа и его реальная достоверность. Эрнесто стоит над остальными, он наблюдатель, толкователь, гид, что по-испански значит не только экскурсовод, но и проводник, вожатый, наставник. Порой его деятельную доброту, деятельное участие к людям можно принять за профессиональную сноровку, чутье. Но это и не столь важно. Важно, что, следуя вынесенной в эпиграф пословице «…малые радости от людей», он не отступает, не падает духом, встречаясь на каждом шагу с несовершенством человеческой природы, с духовным равнодушием, с тем, что «каждый за себя». Ему нельзя — он гид по профессии и, хоть сам еще в этом не уверен, по душевному убеждению. «В сущности, очень просто обрадовать человека», — говорит Эрнесто и несет каждому из своих подопечных «малые радости», будит в них интерес к духовному, к прекрасному, вытаскивает на свободу то лучшее, что в них запрятано или вовсе не раскрыто.

Пример тому легко найти на многих страницах и прежде всего в главе, где описан прощальный вечер туристов. При всей своей комедийности, при том, что и тут виден иронический авторский взгляд, этот вечер — наглядный урок человеческого участия, это маленькая победа терпеливца Эрнесто, сумевшего объединить людей в радости, а не в печали, и тронуть, растопить, поддержать каждого, именно каждого.

Долорес Медио верит в своего Эрнесто и восхищается им, судя по самой книге и по лаконичному посвящению к ней.

И как бы вместе с Эрнесто писательница показывает между строк или словом, брошенным на ходу, или внутренним монологом, что не так уж одномерны ее туристы, что вовсе не «на одно лицо» молоденькие продавщицы из «Галерей» и не так уж неотзывчива сердцем надутая донья Ньевес, что достойно прячет свое горе донья Мария Эухения, потерявшая в гражданской войне четырех сыновей, и что доброе слово нужно даже самоуверенной донье Амалите, и что есть просвет в казалось бы беспросветном одиночестве Марселы Абриль. Что при всем при том люди по-прежнему способны на сильное чувство, на глубокое страданье, на подвиг души. Что в людях есть скрытые, порой загнанные глубоко внутрь, нерастраченные запасы участия и деятельной доброты.

«Летний фарс» заканчивается нелепой, жестокой гибелью путешественников. Эта гибель так неожиданна, что она воспринимается, как условная сюжетная концовка, которая скорее обрывает, нежели завершает книгу. Да, в жизни бывает и такое. Но в литературном произведении свои законы, и, думается, у читателя нет времени, чтобы эмоционально перестроиться, поверить в эту гибель и пожалеть всех, кто погиб. Но зато возникает возможность раздвинуть границы метафоры «Летнего фарса», прокрутить книгу назад и под знаком этой трагической концовки измерить другой меркой, допускающей даже пафос, все, что сказано в этой книге. Потому что в ней, в этой книге, — вместе с горечью: «Вот она жизнь!», вместе с понимающей улыбкой: «Вот они люди!», вместе с тревожным вопросом: «Что будет с человеком?» — есть как никогда нужная сегодня вера в неистребимость человечности и добра.

Э. Брагинская