Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
нет, конечно, сейчас не белый день, не белый день там, где Хуан, без сомнения, уже возился с лифтом —
(почему, стоит сказать «без сомнения», как тотчас возникает самое что ни на есть серьезное сомнение? Конец главы: «И он нежно распрощался с супругой, которая, без сомнения, будет пребывать в полном здравии до его возвращения». Хороший читатель сразу понимает: «Ба, сейчас начнется»).
А ХУАН ЗАДЕРЖИВАЛСЯ —
и капуста, этот тяжеловесный плод, этот белесый предмет, обернутый в свои зеленые одеяния, становился все тяжелее и тяжелее. Это от усталости, все на свете относительно, — а может, потому, что, вопреки ожиданиям, задерживался лифт и все не шел, все не шел —
как темно в этой зарешеченной клетке фирмы «Отис» —
ЗА НЕСЧАСТНЫЕ СЛУЧАИ НА ЛЕСТНИЦЕ
ВЛАДЕЛЕЦ ОТВЕТСТВЕННОСТИ НЕ НЕСЕТ
а Хуан между пятым и шестым
Sister Helen
Between Hell and Heaven[60],
но вот свет-огонек —
— свет указал пастухам путь —
спускается огонек, спускается —
фонарик на столбе, нет,
это лифт, ну, наконец-то лифт, наконец-то Хуан —
лифт в облаке света скользит вниз, наконец-то
вниз,
и Абель хохочет,
— только не смотреть на пол, только не смотреть на ноги Абеля, потому что —
там, на полу —
Хуан проснулся от крика. Клара вся дрожала и закрывала лицо руками. Он потормошил ее, Клара, всхлипнув во сне, расслабилась, затихла, и он решил, что лучше оставить ее в покое. Он стал гладить ее по волосам, и рука застыла на полдороге, сон сморил его. И почти сразу же стало сниться: дым пробивался из-за двери, и то было естественно — от провала в полу дверь осела, и у дверных петель образовалась довольно широкая щель. Дым сочился и в оконный проем. Проем-водоем — Ранкагуа-Писагуа — и девушка вдвоем —
с малышом —
да это кочан (какая чушь, думал Хуан, поправляя на себе халат)
— дым может повредить Кларе —
— от дыма любая цветная капуста завянет. Но все не так страшно, потому что есть замечательный выход (он завязал пояс узлом и подтянулся, как завзятый боксер) — объявить —
СОН ЛЖИВЫМ
— Вы ничего со мной не сделаете, — сказал он, целясь двумя пальцами в дым, клубившийся вокруг постели. — Поднимайся, Брунгильда. — Но Клара оставалась словно бездыханной, и у него защемило сердце; надо было искать другой способ.
— Лучше всего, чтобы меня разбудили, — нашелся Хуан и тут же проснулся. Он сидел на постели, прижимая руки к животу. В приоткрытое окно сочился туман.
Она этого не осознала, но ласка Хуана успокоила ее; все прошло, это был лишь страшный сон. На мгновение лицо, зубы Абеля вновь промелькнули и исчезли. Все. Галерея отличалась благородной красотой, драпировки и столы как во дворце Питти[61], сверкают кусочки мрамора, тщательно подобранные в мельчайшем, геометрически правильном рисунке. Она шла и разглядывала портреты своей сестры Тересы, все подписаны художником крупными, но неразборчивыми буквами; и в то же время чувствовала, что ее ведут за руку (однако не видела, кто), и знала, что надо спускаться в подвал. Под хрупкой воздушной аркой она увидела русского императора: бело-розовый человек, он и сам был аркой, и следовало пройти мимо него молча. Потом шли лестницы, лестницы, все сплошь в итальянском стиле, открытые, винтовые, скользить по ним вниз было бы удовольствием, если бы это делалось не по принуждению. По стенам вдоль винтовых лестниц висели картины, и на одной подпись художника была самою картиной, она шла через все полотно из нижнего левого угла в верхний правый, и на свободном месте едва помещалась зеленоватая рука, сжимавшая очки кончиками пальцев.
Словно звенела капель, слегка меняя тон: выше, выше, ниже, выше. Андрес был уверен, что это — сердце Мадам Ролан: он проснулся с чувством веселой уверенности. «Какой дурацкий сон», — подумал он, садясь на постели. Его опять разозлило, что он поддался обману, поверил, будто шум — не шум, а что-то другое. Всего минуту назад им владела радостная уверенность, уверенность человека, верящего в силу своей веры; и вот он уже стыдится этой своей радости, того, что наслаждался своей уверенностью. Он сидел в потемках, упершись затылком в изголовье постели, и слушал, как дышит Стелла. Потом нащупал стакан и с удовольствием выпил воды: «В стакане — вода? Кто может утверждать, что эта субстанция, оставленная в потемках, продолжает сохранять свою видимость?» И подумал: отчего ему снятся такие глупые сны, почему ему не снятся чудеса, о которых рассказывают другие? Жена одного его приятеля снилась себе мертвой, похороненной наподобие того, как это описано в «Необычайном приключении Дэвида Грея»; из хрустальной глубины она видела лица людей в слезах, склонившихся над ее могилой. Все совершалось в полном спокойствии, а ей хотелось закричать, что она есть, пусть не живая, не та, что раньше, —
но она тут,
и что она все видит —
но устройство могилы не давало ей этого сделать. И она видела, как ее мать, вся в слезах, посадила розовый куст на ее могиле; из своей прозрачной глубины она видела все. А потом мать ушла, а куст остался; он рос, и корень его тоже рос вглубь и становился похожим на белую шпагу. Она почувствовала, как он дорос до нее и пронзил ей грудь.
Кончики пальцев сжимали очки. Оправа ветхая, будто изъеденная кость с зелеными и розовыми прожилками. Тихонько ступая на цыпочках, Клара перевела дух. Ее опять звали, она должна была спуститься в подвал. Смеясь, она вошла в столовую своего дома.
— Со мной такая чудесная штука приключилась, — сказала Клара,