Необычайные истории из жизни людей и бесов - Дмитрий Факофский
– Ну, что опять?
Его уставший взор и нервозность в голосе ещё больше расстраивают струны. Я говорю, что всё в порядке, стараюсь сыграть роль благодарной матери, но выходит фальшиво, криво. Как-то совсем неестественно. Сын молчит, качает головой и уходит. Лишь тогда я беру себя в руки и успокаиваюсь.
Бывает, я почти согласна умереть и даже всячески намекаю им – моим родным: ну, чего же вы ждёте? Я разыгрывала бессонницу, шла ночью к ним в комнату и битый час уговаривала выдать снотворное: не спала сама и мешала спать им. В итоге они не высыпались и шли на работу, а внук в школу – уставшими и злыми. Несколько раз я пыталась найти заветный тайник, где они прятали таблетки, но тщетно.
Конечно, я прекрасно понимала, что в моей смерти нет ничего сложного. Только и нужно, что включить на кухне газ, а потом сесть рядом, закрыть глаза и умереть. Однако при дневном свете, наедине с собственными мыслями, я каждый раз трусила. Сил, чтобы сделать последний и решающий поступок в этой жизни, у меня не было.
Родные ненавидели меня всё больше и больше, а я всё провоцировала, зная, что никто не железный, видя, как с каждым днём улетучивается их напускное смирение. И всё грознее набухает в их душах нарыв. Вот-вот он лопнет, чтобы всё закончилось…
Всякий раз, успокоившись и помолившись, – прочитав свой монолог раскаяния, обращаясь к Господу, мне становилось стыдно. За то, что извожу родных. А ещё, что смею отказываться от того, чем милостиво наградил меня он – Отец мой Всевышний, вдохнувший много-много лет назад – когда мир был до того другим, что сегодня казался сказочным, – в меня жизнь.
Обычно в такие моменты я вспоминала мужа, нашу последнюю ночь вместе, наш последний разговор. Он всё спрашивал: «Спишь?» А я всё зачем-то пыталась разглядывать в темноте потолок и говорила, что нет, не сплю. Спать в нашем возрасте получалось всё реже.
– И мне что-то не спится. Может, поговорим?
Мы проболтали до четырёх утра. Вспоминали прошлое, обсуждали настоящее, говорили так много, как, кажется, никогда раньше.
Потом я уснула. И мне снилось детство, а за ним – юность и наша свадьба, рождение сына. Мне снилась вся наша жизнь.
Она закончилась с рассветом. В шесть утра, открыв глаза и подумав, что нужно встать в туалет, я обнаружила его мёртвым, лежащим лицом к стене. Я перевернула деда на спину – на его губах застыла улыбка.
Как же я хотела верить, что он умер счастливым! Хотела так сильно, что и сама улыбнулась, хотя и осознавала, что его уже нет рядом. Его. Нет. Рядом.
И сейчас больше всего на свете я желала снова быть с ним. Пускай даже там, в сырой земле, на глубине нескольких метров. Вдали от старости, вдали от унижения…
Но меня прерывает сын. Он снова тут.
– Так, мам, давай ванну примем и пока всё, хорошо? Мне уходить пора…
Он говорит и действует машинально. Я киваю: разве у меня есть выход? Меня просто ставят перед фактом.
Выключаю патефон, сын помогает подняться с кресла, берёт под руку, проводит по коридору в сторону ванной комнаты. Я двигаюсь медленно, едва переставляя ноги, голова опущена, все мышцы напряжены.
И вот моё главное испытание: нужно забраться в ванну. Я снова стараюсь сделать всё самостоятельно, и как всегда проигрываю. Мне вновь помогает сын. Он с трудом укладывает моё непослушное тело, берёт лейку душа, поворачивает кран и начинает мыть, грубо отдирать грязь, пока кожа не станет красной. Мне больно, но я терплю.
– Потише.
Я прошу его чуть слышно, но он меня не замечает. Шум воды заглушает шёпот. Да и всё равно ему. Сыну словно даже нравится: драя меня, он будто вымещает всё своё раздражение, омерзение и усталость. Только здесь он может вести себя так, как хочет.
Кожа на голове начинает зудеть, мне хочется чесаться, но я и на это не способна, лишь сижу, склонив голову, и жду, когда всё закончится…
Весь этот ад, называемый жизнью. Я слежу за реакцией сына, он не замечает моего взгляда. Его плотно сжатые губы иногда начинают шевелиться, и я читаю по ним беззвучное: сука. Он ненавидит меня, как и вся семья: они считают меня обузой. Моя смерть для них – избавление.
А для меня? Заветное желание?
Сын давит мне на затылок, чтобы я нагнулась, льёт обжигающей струей на шею, после моет волосы. Наклоняется ниже, и мне слышно, как скрежещут его зубы, как вырываются, подобно выстрелам, слова:
– Сука, сука, сука…
Он хочет моей смерти. Жаждет её. Будто просит: «Пожалуйста, сдохни. Как можно быстрее. Сейчас. Сейчас же!». Умоляет.
Почему я так ничтожна, почему даже не могу отпустить их?…
– Сука, сука, сука…
Я закрываю глаза, обращаюсь к Господу, дышу тяжело, задыхаясь:
– Забери меня, забери.
И вдруг всё исчезает: и шум льющейся воды, и жуткие слова сына. А потом – щелчок, и в моей голове вновь звучит старый патефон.
«Дремлют плакучие ивы, низко cклонясь над ручьём, струйки бегут шаловливо, шепчут во мраке ночном».
Я улыбаюсь.
«Шепчут, всё шепчут во мраке ночном».
Неужели это конец?
– Сдохни, сдохни, сдохни…
Шепчут мне плакучие ивы.
«Думы о прошлом далёком мне навевают они, сердцем больным одиноким рвусь я в те светлые дни».
Свет заливает всё вокруг, проникает в меня и наполняет всю, словно сосуд чистой водой. Мне не страшно, как раньше, когда я представляла себе смерть, засыпая и думая, что больше не проснусь. Нет, наоборот – меня переполняет тихая радость приближающегося умиротворения.
– Спасибо, Господи… Скоро мы встретится, супруг мой ненаглядный!..
«Рвусь я, всё рвусь я в те светлые дни».
– Дорогой мой, родной человек!..
«Где ж ты, голубка родная? Помнишь ли ты обо мне? Так же, как я, изнывая, плачешь в ночной тишине?».
Я задыхаюсь от восторга и делаю последний вдох, думая, что он действительно последний, а за ним уже ничего не будет: ни боли, ни унижений, ни страха – всему этому нет места в мире праха…
Прах к праху… Голос Надежды Обуховой становится всё менее различимым, слов уже не разобрать,