Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
Сеньор в сером сделал знак публике поскорее усаживаться. В зале громко разговаривали и было душно — не продохнуть.
— Дамы и господа, — сказал сеньор. — Мы с сожалением должны сообщить, что последняя часть концерта не состоится. Легкое недомогание артиста —
КАК ОН РЫДАЛ, ЛЕЖА НИЧКОМ НА КАНАПЕ, — лишает нас возможности насладиться его великолепным искусством. Я хотел бы также успокоить дам, которых мог взволновать незначительный инцидент, имевший место несколько минут назад. Ничего страшного не произошло —
КАК ВСХЛИПЫВАЛ, ЗАКРЫВ ЛИЦО РУКАМИ,
А МАССАЖИСТ СМОТРЕЛ НА НЕГО, —
итак, все выходы из зала —
к вашим услугам.
— Абелито? — переспросила Клара. — Значит, это правда.
— Что?
— Что он сумасшедший. — Она невольно оглянулась на темноту аванложи. — Уму непостижимо. А где Хуан, скажите, пожалуйста?
— В зале для прессы вместе с остальными.
— Пойдемте.
— Пойдемте, но спешить не будем. Пусть сначала выйдут все, смотрите, как они недовольны.
Господина в сером проводили тремя хлопками и чудовищным свистом с галерки; в ложах недовольная публика, полумертвая от жары, начала двигаться, громко переговариваясь через головы.
Значит, Абель —
но абсурд имеет свои пределы и для тех, кто исповедует африканский культ вуду как на улице Диагональ, так и на улице Флорида. И надо было выбраться из ложи, этой крепостной башни (репортер, полный доброй воли, ждал, повернувшись спиной к аванложе —)
Ланселот, Галаад, Геррэт
СБЫВАЮТСЯ МРАЧНЫЕ ПРОРОЧЕСТВА
«Неверно», — подумала Клара, оглядываясь на себя с презрением (глаз, нос, половина рта, другой глаз, очочки, это отражение души, это вечное дробление целого на отдельные части —
и пусть твоя левая рука не знает того, что —
но это так, это действительно так, она никогда этого не знает. Что знает мой язык о том, как живется моей ноге). «Какой ужас», — и уже нет мыслей, нет слов, чтобы выразить гнездящееся в сердцевине ее существа недовольство центробежными устремлениями, этим намерением бежать от себя самой, которые центр должен был бы предотвратить, упорядочить, упразднить. Теперь, когда Хуан, неделимая часть ее кожи, отделился куда-то —
найти его и —
однако куда же его увели. «Я ведь просила его прийти», —
и чувствовать, что Андрес ей нужен (потому что — куда же все-таки увели Хуана) —
бедняга репортер, бедняга —
«Я просила его прийти, а он не захотел. Наверное, пойдет…», —
и в последний раз бросила взгляд (невидящий) на сцену, где служащий в парике аккуратно запирал крышку рояля.
Присутствовали полицейский инспектор в штатском, полицейский, арестовавший их, и еще один полицейский. Снаружи доносился ропот тех, кто уходил из театра, так и не узнав ничего толком. Но родственники и друзья арестованных толпились у дверей и ждали.
— Встаньте в ряд, — сказал инспектор.
Он стоял позади стола, уверенный в твердости этого бастиона.
— Сделайте одолжение, не говорите все разом, — сказал он. — Кто начал драку?
Сеньор Фунес выступил вперед, но один из полицейских опустил ему руку на плечо.
— Дайте мне сказать, — пробормотал сеньор Фунес, чуть пошатнувшись. — Начал я, сеньор, но я действовал, защищая свои права.
— Вот как? — сказал инспектор вроде бы рассеянно.
— Этот сеньор — мой тесть, — выступил вперед Хуан, — и вы видите, что он пси-хо-ло-ги-чес-ки не в состоянии ничего объяснить.
— Вернитесь в строй, — сказал инспектор.
— Хорошо, но дайте мне объяснить.
— Ладно, говорите.
Хуан вдруг осознал, что он ничего не знает о случившемся. Что-то там происходило с расческой, из-за нее началась война, а потом в силу диковинной сублимации она превратилась в знамя битвы. Он улыбнулся, не желая того, инспектор смотрел на него, прищурившись.
— Я знаю, что произошло, — сказал Луисито Стеймберг. — Этот сеньор с челочкой отнял расческу у сеньора тестя этого сеньора.
— Вы это видели?
— Видеть не видел, потому что в этот момент…
— Совершенно точно, — сказал сеньор Фунес. — Как раз подошла моя очередь причесываться.
— Как сказать, — возразил сеньор с челочкой, выглядевший уязвленным. — Я увидел: расческа на полочке — и взял ее.
— Неправда, — сказал сеньор Фунес, делая попытку выйти из строя. — Вы не стояли в очереди, и схватились вы не за расческу, а за цепочку.
— Какая разница, — сказал сеньор с челкой. — Если к вам ближе цепочка, вы дергаете за нее и получаете расческу.
— Но очередь на расческу была моя. И я уже держал ее в руке. Только взял, как вы дернули за цепочку и вырвали ее у меня из рук.
— С серьезным риском для рук сеньора, — сказал Пинчо Лопес Моралес. — Посмотрите на мои пальцы: порезаны расческой, какой-то негодяй вырвал ее у меня из рук.
— Умерьте свой пыл, — сказал инспектор, — и не говорите, пока вас не спросят, к вам это тоже относится — и к вам.
— Из-за ничего такой шум поднимают, — сказал сеньор с челкой не слишком спокойно.
— Замолчите. Значит, имело место рукоприкладство?
— Совершенно верно, — сказал сеньор Фунес, немного успокаиваясь. — Он меня так толкнул, да, сеньор, толкнул — я чуть не упал на других сеньоров.
— Фигня, — сказал сеньор с челкой. — Видели бы, какого пинка отвалил он мне.
— А вы чего хотели? — закричал сеньор Фунес. — Чтобы я отвалил вам благодарность?
— Замолчите! — крикнул инспектор. — Что было потом?
— Видите ли, потом все перемешалось, — сказал Пинчо. — Я бы взял на себя смелость определить дальнейшее как стремление двадцати человек покончить с другими девятнадцатью с целью завладения расческой. С социологической точки зрения… — И он расхохотался, глядя