Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Вам, — инспектор выбросил вперед палец-телескоп, — вам не поздоровится, если будете так резвиться. Ну-ка, скажите, — он нацелил палец на парнишку с перепуганным лицом, который до сих пор не проронил ни слова, — что было потом?
— Страшная свалка, — ответил допрашиваемый. — Меня толкали со всех сторон.
— А вы, конечно, святой и пальцем не шевельнули.
— Сначала — нет, — неожиданно ответил вопрошаемый. — А потом сделал все возможное, чтобы расческа оказалась у меня.
— И вы — тоже.
— Но она переходила из рук в руки.
— Как фальшивая монета, — пробормотал Пинчо.
— Когда же драка закончилась?
— Когда вошел я, сеньор, — свирепо сказал полицейский. — И вот привел их всех сюда.
Инспектор поглядел на сеньора с челкой. Потом вытер лицо грязным платком. За дверями кто-то тревожно свистнул, и дверь немного приоткрылась. И осталась так, словно кто-то собирался войти.
— Давайте документы, — сказал инспектор, оглядев платок и снова вытирая им лицо. Никак не реагируя, он слушал бормотание: да, но у меня нет ничего с собой, кому же придет в голову идти в концерт со всеми своими бумагами, можете позвонить мне домой, вы не имеете права, я к этому абсолютно не причастен —
на улице меня ждет жена.
— Замолчите, — сказал инспектор, стукнув ладонью по столу. — Давайте имена, фамилии.
Он сел и раскрыл синюю тетрадку. Резко зазвонил телефон, полицейский посмотрел на инспектора, ожидая, что тот велит ему снять трубку. Сквозь приоткрытую дверь доносились разговоры ожидавших, пронзительный крик разносчика газет, снова свист.
— Возьмите трубку, Кампос, — сказал инспектор полицейскому, производившему арест. — Почему дверь открыта?
— Пришел офицер из Управления, сеньор, — сказал полицейский, стоявший у двери. — Хотел войти, но остановился с…
— Ну-ка, вы, — сказал инспектор сеньору Фунесу. — Документы.
— У меня их нет, — сказал сеньор Фунес, тяжело дыша, воротник его рубашки был мокрым от пота. — Может, вам сгодится мое пенсионное удостоверение?
— Ну да, ну да, — говорил полицейский в трубку. — Позвоните попозже, сейчас никого нет.
Инспектор посмотрел в удостоверение, потом на сеньора Фунеса, снова в удостоверение.
— Я целиком и полностью к вашим услугам, — сказал сеньор Фунес. — Я действовал в соответствии со своими обязанностями перед лицом невообразимого нарушения справедливости. И отдаю себя в распоряжение правосудия.
— Я уже понял, что вы отдаете себя в распоряжение, — сказал инспектор, — так что замолчите.
Хуан выскочил вперед, и теперь только стол отделял его от инспектора.
— Это вы замолчите, — сказал он. — Вы не имеете права так обращаться с этим сеньором.
— Иди сюда, — сказал за спиной Пинчо. — Не затевай скандала.
Инспектор встал. Полицейский, отвечавший по телефону, в мгновение ока оказался рядом с Хуаном, рука схватилась за пистолет. В приоткрытую дверь вошел офицер, чудовищно толстый мулат. За ним ворвался шум. «Кончайте там!..» — крикнул кто-то пронзительно, но дверь захлопнулась, оборвав фразу на половине.
— Подождите минуту, — сказал инспектор тихо, сверля глазами Хуана так, что тот почувствовал холод внизу живота. Инспектор вышел из-за стола и подошел к офицеру, остановившемуся у двери.
— Я все уже знаю, — сказал офицер. — Немедленно возвращайся на Морено. Там серьезно.
— А эти люди…
— По домам, сию же минуту. Тут ничего страшного. Отпускайте их.
— Видите ли…
— Приказ сверху, че.
Пинчо вышел первым, вежливо попрощавшись. Хуан забрал удостоверение дона Карлоса — тот оставил его на столе — и вышел вместе с тестем и со Стеймбергом. Инспектор повернулся к ним спиной, полицейский стоял у открытой двери, как тюремный надзиратель.
— Наконец-то, — сказала Клара, пытаясь улыбнуться. — Вас пытали?
— Да, бенгальскими огнями. Пошли, пошли отсюда скорее.
— Какая жара, — сказал Пинчо, вздыхая. — Че, сколько народу собралось, как на Нюрнбергском процессе. Позвольте, сеньора, позвольте.
Когда вышли на дневной свет, он недоуменно заморгал.
— Я и забыл, что еще белый день, — жалобно сказал он. — Уолли, образец верности, пошли в какое-нибудь прохладное и темное местечко.
Стеймберг, примолкший и как будто напуганный, вышел за ними и ушел, не попрощавшись. Хуан с репортером эскортировали сеньора Фунеса и Клару. На углу Тукуман и Свободы подвернулось свободное такси. Хуан посмотрел на часы.
— Поезжайте домой, дон Карлос, и отдохните немного. А мы с Кларой пойдем пешком в центр.
— У вас еще есть время, — сказал сеньор Фунес. — Можно выпить шоколаду.
— Нет, нет, — сказала Клара. — Поезжай, папа, поспи немного и прими бром. А завтра…
Проехала пожарная машина и заглушила ее слова. Хуан с удивлением принюхивался к воздуху и смотрел на Луисито Стеймберга, который на остановке ждал трамвай. Трамваев не было, только редкие машины.
— Ну ладно, — сказал сеньор Фунес. — В таком случае желаю вам обоим всего хорошего.
— Спасибо, папа.
— Спасибо, дон Карлос.
— Может быть, я вас подвезу? — спросил сеньор Фунес репортера.
— Нет, спасибо. Я пройдусь немного с ребятами.
Полицейская машина, проревев сиреной, свернула на Тукуман. Они думали, что она остановится у театра, но она поехала дальше, вверх по Свободе. Они смотрели вслед такси, увозившему сеньора Фунеса, тот махал им рукой.
— Бедный старик, — сказал Хуан. — Как они с ним. Пошли выпьем пива, умираю, хочу пить. Как хорошо, что ты с нами, репортер. Я тебе расскажу, как нас допрашивали, это потрясающе.
— Подумаешь, новость, — сказал репортер, сплевывая пух. — А вот пиво — это дело.
В «Эдельвейсе» пива не было; беловолосый официант попытался уговорить их выпить сидра. Они не стали поднимать шума, потому что знали: уже несколько дней пива в столице не хватает. И пошли в «Нобель»; Хуан смыл свежую кровь с левой руки.