Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Ты христианин во всем, начиная с манеры стричь ногти и кончая видом твоих военных знамен —
итак, ты схвачен, ты начинаешь задыхаться. Вообрази себе орла, воспитанного среди овец, который в один прекрасный день начинает ощущать в себе орлиные силы и потребности —
или наоборот (поскольку не следует быть чересчур самонадеянным), —
вообрази себе все это — и увидишь, что получится.
— Да, — сказал репортер. — Одно плохо: ничего не поделаешь.
— Это еще что, — сказала Клара. — Важно, чтобы это все-таки было именно так. Но я в этом вовсе не уверена.
— А мне кажется, что это так, — сказал Хуан. — Во всяком случае, лично я склонен этому верить. Я чувствую, как каждое истинное мое движение тормозится, лишается запала конформизмом моей натуры. На каждом шагу, стоит мне решиться, тотчас же происходит бунт: «Потом, завтра —». А что такое завтра, что такое потом? И почему потом? И швейцарские часы начинают тикать отлаженно и исправно, а кукушка, что сидит у меня в голове, напевает: «Завтра будет новый день, утро облачное, в течение дня температура будет подниматься, восход солнца в шесть двадцать две, день святой Цецилии. Ты встанешь в восемь, умоешься —»
обрати внимание; ты встанешь —
ты умоешься —
вот оно, твое христианское воспитание, твои оковы, твоя структура западного человека.
— И потому ты так плохо себя чувствуешь? — спросил репортер. — Попробуй другое, вставай в одиннадцать и протирай лицо спиртом.
— Глупо, и никого не обманешь этим. Если уж родился овцою, то и живи как овца, а орлу нужно пространство, чтобы взорлить. Я могу принять форму консервной банки, в которую я втиснут с тех пор, как Христос превратился для людей Запада в третье око; но одно дело — консервная банка, а другое — консервированная сардина. Мне кажется, я знаю, что представляет собой моя консервная банка, а этого достаточно, чтобы отличить себя от нее.
— А отличив себя от нее, — бежать…
— Не знаю, смогу ли я убежать, — сказал Хуан. — Но знаю, что мой долг перед самим собою — сделать это. В данном случае результаты значат меньше, чем поступок.
— Твой долг перед тобою, — прошептала Клара. — Считаешься только с собою?
— Только с собою, и то в малой степени, — сказал Хуан. — При этом я еще должен вычесть из себя ту свою враждебную часть, которая взросла во мне с целью убить вольную часть моего существа. Того, который должен был быть хорошим, любить своего папочку и не залезать с ногами на стул — в гостях. И остается так мало меня самого, но это малое бдит, оно всегда начеку. Бодлер прав, дорогой мой репортер: это Каин — мятежный и свободный — должен остерегаться мягкого, вязкого, хорошо воспитанного Абеля —
Он пристально посмотрел на Клару.
— Кстати говоря, — сказала Клара. — Однако продолжай, не стану тебя прерывать.
(«Он не вязкий», — подумала она с нелепой нежностью.)
— Все сказано, — продолжал Хуан. — Я рад, что не имею Бога. Меня некому прощать, и мне не надо заслуживать прощения. У меня в жизни нет этого преимущества, этого великого средства — раскаяния. Мне нет смысла раскаиваться, потому что во мне самом нет прощения. Возможно, раскаяния и вообще не существует, а это значит, что судьба полностью в моих руках; я знаю — за отсутствием шкалы ценностей, — что я делаю; и знаю, во всяком случае, полагаю, что знаю, почему это делаю; а значит, мой поступок не подлежит прощению. И если бы я даже раскаялся, все равно бесполезно: я бы впал в сострадание к самому себе, а это уже казуистика — лучше умереть сто раз.
— Это называется гордостью, — сказал репортер, собирая чеки.
— Нет, это называется быть самим собою, быть самому по себе и верить только в себя. Потому что считаю: только тот, кто не собирается кататься на коньках, способен ясно видеть риск этого занятия, и наоборот.
— Маленький сартровский Орест, — усмехнулся репортер ласково.
— Спасибо, — сказал Хуан. — Muito obrigado[87].
На углу Талькауано им пришлось пойти в обход, повинуясь путаным указаниям муниципального служащего, распоряжавшегося уличным движением. Бочки, фонари и разноцветные флаги придавали улице вид боевых баррикад, довершенный заблудившимся «шевроле», который, переехав запретную черту, въехал передним колесом в провал и выглядел гротескно, как всякая машина, вырванная из привычной обстановки. Диалог шофера с муниципальным служащим достиг такого накала, что, — как заметил репортер, — недалеко было до рукопашной. Казалось странным, что вокруг ссорившихся было мало народу, и зрелище тонуло в тумане, который здесь был очень низким и зловонным.
— Ладно, можем подняться по Талькауано до улицы Лавалье, а там свернуть к метро, — сказал репортер. Он шел впереди, чтобы оставить вдвоем Хуана с Кларой, молча шедших под руку.
На углу площади Правосудия работал автоматический насос, и водяной поток низвергался с лестниц Дворца на площадь. Репортер собирался было задать вопрос пожарнику, но в этот момент властная команда «пуск!» снова привела насос в действие. Два служебных автобуса с открытыми дверями ждали у въезда на улицу Лавалье. Точно ручьи муравьев, по ступеням вверх и вниз текли вереницы служащих с папками и кипами бумаг; один автобус уже почти заполнился. «Отправляются куда-то со всей своей музыкой?» — подумал репортер.
— Не знаю, нарочно ли ты это сделал, — резко произнесла Клара. — Но, называя его, ты смотрел на меня.
— Я понял это, когда уже сделал, — сказал Хуан. — Совершенно случайно и, естественно, посмотрел на тебя, заметила ли ты это.
— Как не заметить, — сказала Клара. — Репортер сказал, что видел его во время свалки в театре.
— Не может быть! — Хуан остановился.
— В самом конце, среди зевак, вошедших последними. И ему удалось уйти прежде, чем всех вас сгребли.
— Наверное, обознался, — сказал Хуан вяло. — А впрочем, все равно.
— Конечно, но все-таки слишком, — сказала Клара. — Неприятно ходить и все время оглядываться. В ложе мне даже стало страшно. Сейчас-то