Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Че, поглядите, — крикнул им репортер с угла улицы Уругвай. Огромная машина перевернулась, десятки ящиков с яйцами вывалились, и те растеклись по мостовой.
— А они такие дорогие, — сказала Клара. — Прошу прощения за лишнее замечание.
Хуан молчал, глядел на яйца, растекшиеся по улице, вдыхал туман, и он скапливался во рту, так что приходилось сплевывать что-то вроде пуха. На углу в дверях дома стоял огромный негр. Клара похолодела, потому что негр насвистывал одну за другой мелодии из «Петрушки», накручивал их одну на другую и высвистывал в туман.
«Словно пузырьки в дыму», — подумала Клара, размягчаясь. И хотела уже сказать Хуану, но тот шел, опустив глаза в землю.
«Словно глазами катит по льду на коньках», — подумала Клара, испытывая удовольствие от получившегося сравнения. Удовольствие было горьким и поднималось изнутри кверху. По руке оно переходило к Хуану, оставалось в нем и приближало ее к ровному и спокойному его дыханию. «Осталось совсем недолго». На часы смотреть не хотелось. «Уже пятый час». Она подумала об Андресе, который, наверное, сейчас там, молчит, полный дружеских чувств, с книгой под мышкой (всегда что-нибудь самое неожиданное — Де Куинси, Роберто Арльт, или Диксон Карр, или «Адам Буэносайрес», который так ему нравился, или Тристан Л’Эрмит, или Колетт, — и такой не от мира сего, такой погруженный в дебри своих авторов. Андрес, далекий привет былой бури, запорошенный пеплом образ, иногда вдруг вспыхивающий, разгорающийся пожаром ярости, обличения, —
и как он мог спокойно ходить по улицам тогда, то чуть впереди, то отставая немного, заходил в подъезд, чтобы исследовать дверной молоток или эхо собственных шагов —).
Как Хуан, который —
да, как Хуан без стихов, зеленое растение без плодов и почти без цветов. «Андрес, — подумала она, сжимая губы, чтобы не пробрался туман. — Как я позволила тебе упасть?»
— Че, да тут объявление, и оно мне совсем не нравится, — сказал репортер, переходивший через улицу. — Как бы не остаться без метро.
Объявление было написано от руки (зелеными чернилами) и приклеено к дощечке, которая, в свою очередь, была прикручена к решетке над входом в метро на улице Коррьентес:
«Фирма не несет ответственности за регулярность движения поездов».
— Какая фирма? — спросил Хуан, разъяряясь. — Разве эта мерзость не государственная?
— Писал какой-нибудь десятиразрядный служащий.
— В безумной спешке, — сказал репортер. — Зелеными чернилами. Какая пакость.
— Ладно, пошли, — сказала Клара. — Как-нибудь довезут нас до центра. Хоть и без ответственности.
По скользкой лестнице они спустились в длинный подземный переход. Множество людей столпилось в баре, в грязном, спертом воздухе плавал дух жареных сосисок. Туман сюда не опустился, но на стенах осела влага, на полу собрались лужи и огромные кучи мусора.
— Уже несколько дней не убирают, — сказал репортер. — Я бы зажал нос классическим жестом —
если бы из-за этого не пришлось открывать рот, что еще хуже. Я всегда считал, что запах — это вкус, только ущербный; если запах вдыхаешь ртом, можно почувствовать вкус запаха, а представляете, какой вкус у этого желе?!
— Слишком ты деликатный, — сказал Хуан. — Сразу видно, не проходил военной службы.
— Не проходил, — сказал репортер. — Зато часто хожу на футбол. Че, остальные-то палатки закрыты. Вот это новость: палатки закрывают, когда людей мало или вообще нет.
— Ты думаешь? Смотри, какое столпотворение у стойки.
— Еще бы. Я убедился, что испанцы дышат языком и умирают от удушья, если не могут говорить, —
а вот буэносайресцы дышат желудком. Едят, едят, сколько едят, мамочка родная! «Baby beef»[88] — слышали вы подобное где-нибудь еще?
— Машина по производству какашек. Кто нас так назвал?
— Тот, кто проходил мимо этого бара. Че, беру назад все свои слова. Эти люди не едят.
Издали они увидели, как две девушки помогали подняться поскользнувшейся женщине. Репортер был прав. Люди в баре складывали что-то в пакеты, а толстый продавец в грязном плаще торговал.
— Закупают съестное, — сказала Клара и почувствовала страх, —
и ощутила, как рука Хуана сжала ей локоть.
— Ну и сукины дети, — сказал репортер. — Где здесь телефон? Это же начало черного рынка.
— В вашей газете, конечно, знают об этом, — сказала Клара с горечью. — У вашего Дирека наверняка гараж забит мешками с сахаром и картошкой.
— Чтоб они сгнили, — сказал репортер. — Хуан, дорогой, есть монетки?
— Две.
У начала лестницы валялись скомканные газеты, палка от швабры и обложка журнала «Куэнтаме». Из шахты туннеля донесся лай. Клара взялась было за перила, но с отвращением отдернула руку: они сочились жижей.
— Возьми вытри. — Хуан протянул ей носовой платок и поддержал под руку. — Это мне напомнило случай: однажды ночью я вошел к себе в комнату и в темноте взял со стола ноты Седьмой симфонии[89], у которой есть еще одно название — «Апофеоз танца». Я взял ноты в полной темноте и вдруг почувствовал: что-то шевелится в ладони. Представляешь мою реакцию: Седьмая полетела в угол комнаты, а я как сумасшедший шарил выключатель. Когда я увидел свою ладонь, на ней еще дергались приклеившиеся лапки сороконожки. Огромное мерзкое членистоногое нашло приют в корешке тетради.
— Я полагаю, — сказала Клара, — ты стер в порошок злополучную Седьмую.
— Нет, че. В таких случаях надо сдерживаться.
— Слышишь лай? — спросил репортер.
«Представить только, что было время, когда меня волновал Сезар Франк, — подумал Хуан. — И мне нравилось пралине…» А Клара думала: «Лай — Бетховен — дом в Кастеларе — Моцарт — “Турецкий марш” — рожки в Пятой симфонии —
все это имело смысл —
непонятный —
глубокий (колодец в лунном свете, жабы) —
гранат-карбункул, слова, прекрасные, как карбункул,
как самоцветы —