Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
— Ну ты че дверь-то не запираешь?
На пороге вновь стояла Лика. Обыкновенная черная майка преобразила ее до неузнаваемости.
— Давай овощи кромсать. Да, кстати, я тут нашего общественника встретила. Он к тебе перся, соленые рыжики нес. Вот, глянь, какие симпатичненькие, — сказала она и поставила на стол маленькую баночку. — Сказал, что летом гостил в какой-то деревне, там его закусоном и снабдили. А чего он тебе солененькое-то носит, знает, что ли? — хохотнула Лика.
— Да нет, конечно. А угощает, потому что мы с ним просто друзья, — ответила Лиза, страдальчески глядя на то, как подруга извлекает из холодильника свертки с продуктами.
— Вот надо тебе дружить с кем ни попадя? — со вздохом спросила соседка и красноречиво посмотрела в сторону подруги. — А чего ты такая зеленая? Плохо? — встревожилась она. — А ну-ка, иди и ляг, а я тут сама управлюсь, от тебя все равно толку никакого.
Лиза присела на край ванны и включила воду. Ей почему-то казалось, что в холодном журчании воды кроется облегчение. «Зачем мы вообще затеяли этот никчемный праздник, — размышляла она, глядя на струящуюся воду, — как бы сейчас хорошо посидеть вдвоем, а после прогуляться по вечерней улице и пораньше лечь спать. А то ведь придут какие-то люди — прежние Ленины друзья, Анна Семеновна, Мишка. Для чего я его вообще позвала? Чтобы подразнить? Как глупо, глупо и жестоко…» Она повторяла самой себе, что просто хочет сохранить давнюю прекрасную дружбу, но какое-то второе «я» насмехалось над ее фальшивыми мыслями и подсовывало Лизе совсем другое. То, от которого она так неуклюже пыталась спрятаться…
— Эй, ты там что, утопла? — Лика ломилась в закрытую дверь ванной. Когда же наконец ей удалось проникнуть внутрь, она со смехом заговорила: — Слушай, Усольцева, ты меня когда-нибудь до инфаркта доведешь. Там к тебе гость пришел, я, как увидела, блин, чуть в обморок не упала.
— Какой гость, еще же не время? — удивилась Лиза.
— Не знаю, ханурик какой-то. На какой помойке ты его подцепила? — продолжала ржать Лика. — Ты с ним что, за спиной у своего Рубенса путаешься? Да! Идет игра на понижение.
Васенька топтался в прихожей, сжимая в руках стройный букет гладиолусов, но верхушки цветов порядком поистрепались, а хрустящий целлофан выглядел мутным. Лиза уже давно заметила происходящую с ее коллегой странность — любая вещь, которая соприкасалась с ним более пяти минут, сразу же теряла свою новизну. Шариковая ручка делалась обгрызенной, галстук приобретал жирное пятно, ботинки — истоптанность, а головной убор — сальный блеск с изнанки.
— Вот, Лизавета Дмитриевна, — заговорил он с халуйскими интонациями, — решился поздравить вас с тезоименитством, так сказать.
— Переведи, — шепнула Лика, но Лиза только отмахнулась.
Васенькин визит поверг ее в изумление, и теперь она стояла как истукан.
— Я в отделе кадров справочки навел — сюрприз хотел сделать, но не беспокойтесь, задерживать не смею, сейчас же уйду. Позвольте, так сказать, откланяться, вручив вам предварительно свои скромные цветы.
— Спасибо тебе, милый Васенька, — очнулась Лиза. Ей стало очень неловко за свою оторопь, и она с поспешностью стала приглашать незваного гостя в дом.
— Даже слушать не хочу, проходи и оставайся. А вот и мой муж, — показала она на Вербицкого, который только что вошел с улицы в сопровождении каких-то патлатых и причудливо одетых людей.
— Впрочем, кажется, вы ведь уже знакомы, — произнесла Лиза после недолгой паузы, и ее настроение испортилось окончательно.
В воздухе стоял сигаретный дым и запах тушеного мяса.
— Понимаешь, старик, — обращался к Вербицкому бородач с цирротическим лицом, — это трансцедентальное, выходящее за пределы ментальности. Структура пейзажа давно упростилась. Аксессуарность подается лишь, черт возьми, как аккомпанемент. А иначе получается простая перерисовка. — И он встряхнул головой, словно лошадь, которую одолевают слепни. — Сайкин, подлей, а то сидишь мышей не ловишь.
По лицу Вербицкого было заметно, что он хочет что-то сказать, но не решается.
— А что, Михей прав, — вступил в разговор другой художник в нарочито оборванной одежде. Весь его костюм с вызовом говорил о том, что бедность — не порок. — Ты, Ленька, должен увидеть его автопортрет. Такая мощь! Он пишет его уже двенадцать лет!
— Что за автопортрет? — поинтересовался Вербицкий скучающим голосом.
— Это не простая работа, — вновь заговорил цирротик. — Это высшая точка новой волны. Вспомни, как автопортрет Ван Гога вырвал великого голландца у хтонических божеств. Когда я его пишу, то думаю о дублентности, о магии мультипликации личности.
— Ой, мальчики, еще раз по-русски можно? — вмешалась в разговор Лика, которой целый вечер хотелось ну хоть с кем-нибудь пококетничать, но, кроме выпивки и непонятных разговоров, художников, видимо, больше ничего не интересовало. — Совсем же скучно, блин! — воскликнула она, чем немало огорчила Анну Семеновну, вслушивающуюся в райскую музыку общения художников. Она никак не могла понять, что связывает такую интеллигентную и хорошо воспитанную Елизавету Дмитриевну с этой вульгарной особой.
— Согласитесь, Васенька, — шептала она своему соседу по столу, — какая прелесть! Просто духовный ренессанс!
— Я, Анна Семеновна, в таких вопросах не силен, у меня профессия другая, — отвечал он, не сводя глаз с Вербицкого. Васенька вообще целый вечер молча рассматривал то висящий над диваном пейзаж, то художника, и взгляд его снова показался Лизе странным.
Лиза весь вечер мучилась и искала разные предлоги, чтобы выйти из-за стола, а вырвавшись на кухню, ловила себя на том, что тревожно вслушивается в каждый звук, доносящийся со стороны входной двери. Когда же наконец раздался долгожданный звонок, Лиза необычайно смутилась и решила подождать, пока дверь откроет кто-нибудь другой. Ей невыносимо было даже представить себе, что она хоть на один миг останется наедине с Неделиным.
— Ну, что ты своих гостей не встречаешь, — пришел в раздражение Вербицкий, — иди,