Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
Стремительно сорвав с ее полненькой ножки уже не белый носок, я кинулся прочь, жалея лишь о том, что использовал фотоаппарат всего единожды — в момент, когда «приличные» мальчики ловко избавлялись от тела. Жаль, ах, как жаль! А ведь сколько чудесных мгновений можно было запечатлеть! Утешает только одно — то, что на уникальной этой фотографии у попавших в объектив насильников такие прекрасно-испуганные глаза…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
Из года в год ничего не менялось в городе Морошкине. Центр — привычное здание с флагом, памятник Ленину, церковь и базар, вокруг которого понастроены убогие пятиэтажки. Дальше — избы с курятниками. На дорогах колдобины и ямы. Осенью и весной — грязь непролазная, летом — пыль столбом, и только зимой почище и покрасивее, да только кому нужна такая красота, когда в кошельке ветер свищет, а в магазинах на прилавке — каменные пряники, хозяйственное мыло и сатиновые халаты, а много ли их, халатов этих, надо. Ими семью не прокормишь. Бабы в Морошкине измучены дефицитом, болезнями детей и топтанием у фабричного конвейера. Мужичье подло пьет, а праздники — еще хуже, чем будни. Потому каждому проезжающему хочется бежать из Морошкина очертя голову, пока царящая там безысходность не напитала своей отравой его душу…
Кузьминых в городе не любили, потому что семья выделялась на фоне других морошкинских семей. За что и почему не любили — непонятно, просто потому что Люська и Виктор какие-то другие, живущие по своим законам люди. Жили они в деревянном доме, не лучше и не хуже, чем у остальных, пахали все на той же фабрике, только вот жизнь им совсем не в тягость, потому соседи и подозревали, что держат Кузьмины камень за пазухой. А иначе почему не дерутся по праздникам и не жалуются на вечное безденежье? Сами посудите — непорядок получается.
Давным-давно, еще во времена своей учебы в училище, Люська пообещала Виктору Кузьмину дождаться его из армии. Девушка она видная — статная, белая, с красивой пшеничной косой. Когда Витьку призвали в армию, кавалеры повалили к ней гужом. Однако Люська оказалась девушкой честной — по танцулькам не бегала (только иногда в кино с подружкой), на свидания ни-ни, письма писала по два раза в неделю. Понимая, что такой невесты не то что в Морошкине, но даже в самой Москве ему не сыскать, Виктор после демобилизации тут же к ней и посватался.
Свадьбу гуляли в деревне, у Люськиных родителей (сама-то она жила в Морошкине в общежитии). Винегрета нарубили два таза, поросенка зарезали. Весело гуляли — пили три дня, а на четвертый Виктор, значит, друзьям возьми да и скажи: я, мол, человек теперь семейный, потому некогда мне с вами хороводиться. Будет праздник — приходите, добро пожаловать, а так — некогда и все. Тут черная кошка между ними и пробежала.
Хорошо зажили Кузьмины. Виктор бабкин дом восстановил, крышу перекрыл, штакетничек поставил. И в огороде порядок навел, и в доме чисто — кругом половички, салфеточки, фикус листьями блестит. Только вот одно неладно — детишками Бог обнес. Люська уже вся извелась — вон у Ляховых двое огольцов, Зоткины — пьянь, рвань, нищета, а детей — семеро по лавкам. И горько плакала она по ночам, и уж не в радость стал ей купленный Виктором в рассрочку телевизор и гладенький, протяжно мычащий в недавно отстроенном коровнике бычок. Летом Люська отправилась к матери в деревню. Говорили, что там есть одна бабка, что лечит нерожаек заговорами. Старуха поглядела на Люську сердито, а потом что-то долго шамкала беззубым ртом. По возвращении из деревни Люська, чтобы усилить эффект, втайне от мужа даже посетила церковь. (Виктор-то был коммунистом и религию не одобрял.) Однако про посещение храма он узнал в тот же день, и в доме разразился скандал:
— Дура ты несчастная, а еще на доске почета висишь! Лучше бы к врачу съездила, в область.
Чтобы добраться до областного центра и поспеть к врачу, Люська встала спозаранок. Утро выдалось туманное, знобкое, и, глядя на небо, она так и не поняла: растащит к обеду или все-таки нет. Опасаясь, что день выйдет холодный, она повязала голову платком, а поверх кофты надела городской пиджак, только уже в автобусе стало понятно, что в таком наряде ее вот-вот хватит удар. Липкий пот катился по лицу, разъедая глаза и затекая за воротник. Под мышками стало горячо, как в печи, а промокшие лямки от белья натирали. Автобус качало, и разгоряченную Люську мотало взад-вперед, ни одно окно не открывалось, а в салоне до того густо пахло бензином, перегаром и квашеной капустой, что казалось, можно черпать висевший запах ложкой.
— Эй, скажи, чтоб остановил. Тут бабе плохо стало, — закричал жилистый мужичонка, глядя на то, как позеленевшая Люська грузно сползает с сиденья на заплеванный лузгою пол.
До больницы она добрела на ватных ногах. Перед глазами ее плавно двигались буроватые круги. Одна мысль о том, что придется точно так же добираться до дому, повергала ее в ужас.
Люська разделась за белой ширмой и неуклюже полезла на кресло. Ей стало до того плохо, что даже осмотр не вызвал у нее привычного стыда. Недовольная врачиха надела перчатки и заклацала инструментами.
— Женщина, одевайтесь, — брезгливо произнесла она. — Садитесь к столу, будем карточку заводить.
Люська с трудом делала вид, что слушает, а сама только и мечтала, что о свежем воздухе.
— Женщина, вы уснули, что ли? На учет будете становиться или нет? У вас беременность двенадцать недель…
Гордость за только что народившуюся дочку пришла к Люське буквально в первый же день, когда приземистая нянька привезла в палату родильного отделения целую тележку с одинаково спеленатыми пищащими свертками. Все дети показались Люське на одно лицо — некрасивые, красно-сизые и скукоженные. Только лишь ее дочечка выглядела светленькой, будто сметанка, и кругло-гладенькой, как молоденький патиссончик. С большой опаской приложила она ребенка к груди, боясь, что такая громадина не ровен час раздавит крохотное личико.
Девочку решили назвать, как французскую актрису, — Мариной (фильм «Колдунья» только вышел на экраны). Ошалевший от счастья, Виктор носился по магазинам с длиннющим списком, составленным женой, и скупал для новорожденной все нужное и ненужное.