Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
К моменту Люськиной выписки из роддома он окончательно сбился с ног. От тещи, прибывшей в честь такого дела из деревни, не было никакого толку. Потный Виктор двигал мебель из одной комнаты в другую и никак не мог определиться, где же все-таки лучше разместить детскую кровать.
— В нашей каморке дитю вроде душно будет, — советовался он с Люськиной матерью.
— Вроде душно.
— А в зале вроде холодно, — спрашивал он вновь.
— Вроде холодно, — опять соглашалась теща.
«Тьфу ты, дура старая!» — плевался Виктор про себя.
К долгожданному дню молодой отец до того уплюхался, что приехал за женой в больницу, позабыв дома ее пальто. Пришлось возвращаться обратно.
— Плохой знак, — прошепелявила теща.
Лицом Мариночка пошла в мать — такая же беленькая и сдобная, а вот глаза унаследовала отцовы — блескучие и черные, как агаты. Люська, которая налюбоваться не могла на свое дитятко, с рук ее не спускала и тетешкалась с ребенком даже в ущерб хозяйству.
По воскресеньям изрядно раздобревшая мать одевала дочку во все московское и вела гулять на базар. Такие выходы, пожалуй, — единственное морошкинское развлечение. Люська сравнивала свою гладенькую чистую девочку с чумазыми и сопливыми пацанами, родителям которых она когда-то так завидовала. Пацаны уже сделали свои первые шаги на улице и к трем годам выучились драться и материться не хуже взрослых мужиков. Представить свою кровиночку в такой компании Кузьмины не могли. С появлением дочери Виктор приказал жене оставить работу.
— За деньги не бойся, на грузовике я всегда могу подкалымить.
И Люська вздохнула с облегчением. Она всегда мечтала сидеть дома, но сказать вслух боялась, а вдруг Виктор, как коммунист, ее неправильно поймет.
Девочка росла тихая и ласковая. Пророчества бабки, что, мол, ребенок будет балованный и капризный, не сбылись. Грубоватый Виктор буквально млел, когда Мариночка забиралась к нему на колени и гладила тепленькими пальчиками его шершавые щеки.
— Ну, давай одевайся. Я тебя на машине буду катать. Доедем до площади, мороженого купим.
— Витя, не надо мороженого. Она опять ночью подкашливала, — волновалась Людмила.
— Сам решу, — обрывал жену Кузьмин. — Не мороженого, так шоколадку.
И Мариночка страшно радовалась возможности посидеть в пропахшей табаком и соляркой кабине да поглядеть на бегущие за стеклом чужие заборы и дома, не то ведь ее родители дальше собственных ворот так и не отпускали.
Накануне первого дочкиного школьного дня Кузьмины отправились в Москву, где купили дорогой болгарский ранец, немыслимые по морошкинским понятиям цветные карандаши и лаковые туфельки, глядя на которые Людмила прослезилась. Она и представить себе не могла такую красоту в ее-то время. За колготками пришлось отстоять почти три часа, но зато их девочка была самая красивая во всем школьном дворе.
Молоденькая, московского вида учительница, собиравшая растерянных первачков в одну организованную кучу, Виктору не понравилась. Слишком легкомысленно, по морошкинским понятиям, она выглядела — и одеждой, и прической. Слишком весело она улыбалась, мотая головой с длинным хвостом из спутанных волос. Одним словом — стрекулистка. Проводив дочку в школу, отец угрюмо задумался, может ли такая цаца вообще научить детей чему-нибудь путному. На первом же родительском собрании, куда Виктор отправился сам, не доверив столь серьезное дело жене, с ее по-бабьи бестолковыми мозгами, он отводил глаза в сторону и мысленно плевался, глядя на голые ляжки бесстыжей Натальи Ивановны, напялившей на себя срамотную короткую юбку.
Училась Марина охотно, знания давались ей легко, но школу она так и не полюбила, потому что никто не хотел дружить с дочкой «жлобов» и «куркулей». Девочки ходили на переменах по двое и презрительно посматривали в сторону Марины, которая никак не могла найти себе пару. Они как-то по-особенному щурились, как будто все страдали близорукостью, и качали головой из стороны в сторону. Не шушукалась за Марининой спиной только золотушная Лида Ложкина, да и то не по причине дружеского расположения, а скорее потому, что она просто не улавливала суть интриги, да и вообще плохо соображала. За все первое полугодие Лида так и не научилась читать о том, как мама мыла раму. Остальные же Ложкины, которых мать рожала много и охотно, считались вообще дураками.
Благожелательная Марина сочувствовала бедолаге, и когда красивая учительница поручила ей взять шефство над двоечницей, она ринулась выполнять задание со всей возможной ответственностью. Заниматься решили у Ложкиной, которая после уроков присматривала за старшим братом — идиотом Валериком. Остальных своих чад мать с легкостью раскидала по интернатам, оставив в доме только более или менее нормальную Лиду и одного из сыновей, которого по малопонятной причине любила больше других.
Девочки шли по заснеженной улице, и озабоченная важностью своей миссии Марина уже на ходу принялась внятно объяснять о гласных и согласных буквах, а Ложкина только вытирала кулаком нечистый нос и бессмысленно улыбалась.
На улице стояла хрусткая зима. Сверху падал реденький снег, и аккуратные, будто нарисованные снежинки ложились на черную шерсть Марининых рукавиц. Шаги производили приятный звук — торк-торк, и если бы не острые порывы ветра, то было бы приятно просто брести вдоль улицы и молча глядеть на пышные шапки, украсившие столбики заборов, на облепленные белой бахромой яблоневые ветки, на церковные купола и какую-нибудь чужую кошку, что притаилась, охотясь за купающимся в снегу воробьем.
В зимнем одеянии красивая Марина становилась похожа на беженку. Вещи, купленные навырост, плохо на ней сидели и, уже состарившиеся, так и не стали хозяйке впору. Шуба стояла колом, рейтузы сборились гармошкой, белая косынка выбивалась из-под вязаной шапочки. Людмила очень переживала, глядя на одежду дочери, но исправить ничего не могла: покупать вещи ее размера каждый год — дело просто немыслимое. Зато матери Ложкиных и в голову бы не пришло кручиниться по такому глупому поводу. У нее и так забот выше крыши — Валерик полдня один сидит голодный и в проссанных портках.
Когда они наконец добрались до места, Марину очень удивил, если даже не насторожил вид дома, который криво ушел под землю по самые окна. Она с опаской покосилась на проваленную над сенями крышу и фанерки, которые то тут, то там заменяли стекла, и даже пожалела о том, что согласилась взять шефство над Ложкиной.
— Чего встала, заходи, — пробубнила Лида, гостеприимно распахнув дверь. — Сейчас вся изба выстудится, пока будешь тут стоять.
Марина вошла и тотчас зажмурилась. На смену чистому морозному духу на нее вдруг навалилось зловоние столь густой концентрации, что девочке показалось, будто