Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
«Шантаж души, какая чушь, — подумал Андрес. — Трубы воскресят тела. Разве не так сказано? Из них — все солнце, весь космос. Каждая смерть отрицает мир: я — не есть моя смерть, я есть мир, и я его утверждаю, как апельсин утверждает солнце. Я не есть моя смерть: я отбрасываю ее в глубину моего существа, в такую далекую даль, что неизвестно, где она; это мой предел, а поскольку предел моего тела не есть мое тело — хотя и вычленяет его из воздуха и делает его сущим —».
Он был готов поклясться, что эта круглая шляпа в отделе прозы, —
но ее уже не было видно.
«Умереть — это как писать, — думал Андрес. — Да, дорогой Паскаль, да, каждый умирает в одиночку». Он вспомнил свои первые литературные опыты, свои первые неуклюжие рассказы. И как он потом обсуждал их с товарищами: и мысли, и постановку вопроса; вспомнил всю ту атмосферу. А потом он писал пьесу и пил горький мате ночами, иногда черный кот сидел у него на коленях, такой чужой, но такой теплый. А он один на один с чистым листом бумаги, без свидетелей. Как в минуты смерти — ведь служащие не видели, как тот человек умирал, видели только, как он падал. А может, в этот миг он был с людьми, думал о ком-то; а может, последним промелькнувшим перед ним образом был корешок книги или торопливый цокот каблуков за спиной. «Если бы хоть одна книга могла подняться до высокого достоинства смерти, — подумал Андрес, — или наоборот —». Вот оно, искушение метафорой, смерть просто приглашала объять ее словом, увести с улицы, наделить ее свойствами, дабы отринуть отрицательное.
Ну конечно, он опять тут. Что за совпадение. И Артуро разговаривает с —
«А раз так — смерть меня не касается, — подумал Андрес шутливо, и горло у него перехватило при воспоминании о человеке, лежавшем наверху. — Если я есть, то это — жизнь, разве не так? Я жив, я есть, потому что жив. И я не вижу, как я могу перестать жить без того, чтобы перестать быть тем, что я есть. Вот это довод, просто чудо. А из этого совершенно очевидно следует, что —
если, умерев, я перестаю быть собой,
значит, умерший — другой человек. А следовательно, какое мне до этого дело? Я могу пожалеть его отсюда, из сей минуты. Это сия минута жалеет, что тот, кем был я, умер. Бедняга, такой достойный человек. Писал эссе и все такое прочее. У него было будущее, а теперь — сплошной плюсквамперфектум…» Он закурил еще одну сигарету, с удивлением глядя, как дрожат у него пальцы. Абель стоял перед книгами по экономике, опустив руки в карманы —
да, да, обе руки в карманах, —
и отрицательно чуть мотал головой, наверное, каким-то своим мыслям, синяя широкополая шляпа покачивалась. Андрес сразу забыл о нем
фигура, вытянувшаяся на диване, заслонила все, жесткая и бесполезная. Труп чудовищным препятствием заступал путь.
«Этот парень должен был бы подойти и сесть со мной рядом, — подумал Андрес. — Оставить того, другого, на диване,
если его, конечно, не сунули в ванночку, —
прийти сюда и сказать мне: “Да, умер, но мне, который был его жизнью, какое мне до этого дело”. И мы бы вместе покурили».
А если он не идет, если он не идет, —
значит, дело серьезное. «Если он не идет, значит, это не продумано до конца; что-то ужасное препятствует такому раздвоению. Значит, живой уходит вместе с мертвым. Но такого не может быть, это несправедливо, это недостойно. Только что я так отчетливо чувствовал, что это не я умру в один прекрасный день… Не может быть, чтобы он, в том или ином виде, в виде воздуха, или образа, или звука, не был бы здесь, не ходил бы тут, как ему вздумается…»
Андрес опустил голову — устал. «Все это — не более чем рассуждения, ты придумал себе двойника, как другие — душу. Ты опоздал, старик, ты повторяешь уже сказанное…» И тем не менее он сам только что познал, что его удел — только жизнь, жизнь — это он, а другое…
— В таком случае это — грабеж, — пробормотал он, швыряя окурок и давя его ногой. — Хватит фантазировать. Не проси от прозы того, что дает только поэзия. Неплохо сказано? Десять минут шестого, у ребят экзамен. Ну-ка, взбодрись, жизнелюб.
У лестницы Артуро встретил его смехом.
— Тебе тоже лицо умыли?
— Нет, но этого мне как раз и не хватает, — сказал Андрес, оглядывая свой грязный и мокрый носовой платок. — Я подумал, что неудобно, что я для «Атенео» всего лишь постоянный клиент с десятипроцентной скидкой…
— Да они с ума сдвинулись, — сказал Артуро, приходя в возбуждение. — Этот идиот Гомара заставлял и меня. Они чокнутые, че.
— Помыться никогда не лишне, — сказал Андрес. — Я бы на твоем месте пошел. Вышло очень забавно: там мертвец, а ему оказывают первую помощь.
— Скажешь тоже. — Артуро бросил на него взгляд искоса.
— Поди посмотри, если не веришь.
— Ты меня дурачишь. — Он смотрел на него, не видя, изо всех сил сдерживался. И вдруг хохотнул (но Андрес уловил хрупкую грань, когда хохоток сорвался на рыдание) и кинулся вверх по лестнице. Андрес медленно поднял голову, дал ему время взбежать и проследил за ним взглядом; тот шел совсем близко к перилам и не свернул, столкнувшись с продавцом Лопесом. Отступив в сторону, продавец Лопес посмотрел ему вслед. За Лопесом шел врач с чемоданчиком.
«До чего странно, — подумал Андрес с интересом. — Как