Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
Пока гастролер блеклым голосом представлялся и невнятно как-то бормотал о себе и предстоящем сеансе, публике стало совсем неинтересно. Начальство боролось с зевотой, где-то ряду в пятом мальчишки затеяли потасовку, которая, подобно детской инфекции, молниеносно распространилась на все занятые пацанами места, а кто-то из мужиков подрядился сгонять за «красненьким» (ну не пропадать же вечеру впустую). Тома сидела, подпирая теплую щеку ладонью, машинально выковыривала вату из изрезанного сиденья и думала о своем — о борще, о старшей дочери (не принесла бы в подоле), о деньгах, которых и раньше-то еле хватало, а нынче ну просто беда. Спасибо, хоть не выдают больше получку комбинатовской продукцией. Поверх обыденных, каждодневных мыслей в голову почему-то все лезли воспоминания, как сама она стояла и пела на этой сцене, и в ту пору так легко и весело жилось, словно в предвкушении праздника. И почему лишь в юности замечаешь длинные белые ресницы ромашек, и лужи кажутся не такими мутными, а зимой не то что сейчас, в сороковник, — только серые цвета, — а совсем другое. Уже толком и не припоминалось ничего, кроме рыжего радостного духа редких в их краях мандаринов, елки и ожидания летней поездки на море, куда Тома так за всю жизнь и не собралась. Да и вообще дальше областного центра ничего она не увидела. А там что? Такие же озверевшие от усталости бабы, так же беспробудно пьет мужичье и болеют дети, только вот на улицах побольше машин да побогаче прилавки в магазинах.
Она разомлела от духоты и почти уже задремала, когда со сцены вдруг зазвучал совсем другой голос: внятно-требовательный, полнокровный и завораживающе-густой.
…Когда-то давно, в прошлой жизни, Черновский сиял совсем с других трибун. Бывшая надежда кафедры, бывшая гордость родителей, бывший доктор, отец, муж, а ныне рыночный паяц, который за скромную плату готов удивлять, развлекать и заодно заставлять плясать под свою дудку праздных зевак. Но не в тягость ему его одинокая кочевая доля и холодный казенный кусок, потому что в этой жизни знал он одну только радость. Восторг, который разделит лишь тот, кто сам хоть раз испытал полную, абсолютную власть над толпой.
Хоть на час, хоть на миг, но заставить человеческое стадо следовать по пути, спланированному только тобой. И пусть сидят с отрешенными лицами, корчатся, поджимают ноги и пытаются укутать заледеневшие пальцы, растягивая рукава легкой одежды, а стеклянные их глаза сощурятся от болезненного блеска северного сияния. Или томятся в неугасимой духовке пустыни, и чтобы мучила жажда, а мелкий колючий песок скрипел на зубах. А если захочется, то можно и приказать что-нибудь интересненькое: побыть немного свиньями, например, а если настроение подходящее, то можно и птицами (чаще, конечно, первое, потому как людей Черновский не любил). А потом хоть трава не расти. И не заметит он, что в гостинице несвежее белье с бурыми клопиными пятнышками, а в столовой — скисший винегрет, и снова недоплатили за выступление. К деньгам, как и к любой другой материи, гипнотизер с годами стал вообще равнодушен.
В детстве Лодя Черновский, хилый, невзрачный и скучный для сверстников мальчик, в семье занимал место домашнего божка, родительского идола, хотя в детском обществе казался безликой посредственностью. Ни драться, ни смешить, ни быть бесшабашным двоечником или отличником он не умел, и Лодю просто не замечали. Нет-нет, его никто не обижал, что даже не давало повода нажаловаться и хоть как-то привлечь к себе внимание. Словно и не было в классе такого ученика или обладал он даром невидимки.
Как раз такого равнодушия Черновский людям простить не смог. Он втихаря подготовил ответный удар, и уже на младших курсах медицинского института поговаривали о неком студенте, что днюет и ночует на кафедре психиатрии, не отходя ни на шаг от своего полубезумного гения-учителя, блистательного доктора, творящего одними только словами какие-то евангельские чудеса. Студентов-фанатиков на разных кафедрах хватало, удивляло другое — ведь тот чудо-доктор учеников не брал и преподавательскую деятельность расценивал как нагрузку к лечебной работе, что-то вроде принудительной банки рыбных тефтелей к бутылке шампанского. Категория «по блату» здесь отпадала априори, о каких-нибудь обыкновенных человеческих симпатиях не могло быть и речи (к людям здоровым доктор относился как мизантроп), потому оставалось только завидовать и гадать, что же за магию такую использовал в своем деле Черновский.
Уроки не прошли впустую, и на старших курсах он уже на правах полноценного ассистента помогал учителю, самостоятельно работая с больными в маленьком полутемном кабинете со странным названием «гипнотарий». Там, в восьмиметровом пространстве, серенький Лодя превращался в громогласного чародея, подчиняющего себе волю пациента, уводя его в такие дебри, где душевная хворь сама выползала наружу, кукожилась, мялась, сдувалась, подобно воздушному шару, оставляя лишь след-напоминание в виде маленькой и жухлой оболочки.
Надо ли говорить о том, что по окончании курса для Черновского нашлось место и на заветной кафедре, и на страницах научных журналов, посвященных вопросам психотерапии, и в частности гипнологии, и в кругу местного медицинского бомонда, открытого сугубо для профессорско-академических деток. После досрочной защиты он быстро завоевывал позиции модного и дорогого московского доктора, удачно женился на очаровательной чьей-то дочке и вроде бы уже должен успокоиться. Однако самому Черновскому все его успехи казались слишком уж ординарными, скучными, с неотвязным привкусом обывательщины. Ну защитился, ну женился, ну уважает кто-то его и готов платить немалые деньги. Но того ли желал бывший изгой Лодя, блеклая, никому не нужная личность! Власть над больным и его недугом — карликовый, грошовый успех для того, кто видит по ночам беснующиеся от единого лишь слова толпы.
Вожделенный случай подвернулся, как водится, нечаянно и чуть не застал Черновского врасплох. Будучи откомандированным в некий провинциальный город по делам научным, он с замечательным успехом поработал с женой местного властителя. В сущности, вполне здоровая, холеная дама, видимо, почитала за хороший тон мучить мужа своими неисцелимыми и малопонятными для врачей недугами. Вполне вероятно, что на фоне избыточного досуга ей просто не хватало внимания. Вместе с тем заняться чем-либо менее утомительным для окружающих мешала пресыщенность плюс отсутствие фантазии. Случай простой и банальный, но, разумеется, от того, чтобы заявить вслух об истинной природе периодических параличей и приступов демонстративной немоты, доктор разумно воздержался. Истеричка обыкновенная — замечательнейший материал, и уже