Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
Все продолжали толпиться вблизи деканата —
но все знали, что деканат, —
и только близняшки вышли на галерею, чтобы еще раз
проглядеть тезисы, и искали место, где посветлее.
— Хороший одеколон, — говорил репортер, слегка смачивая им волосы. — Настоящая мирра Аравийская.
Свет понемногу становился ярче. Хуан спрятал тетрадь в карман пиджака и указал на деканат.
— Вон, — сказал он. — Смывается.
Вышли смотрители, а между ними низенький смуглый человек шел, заложив руки за спину (и при этом крутил большими пальцами), шел, словно под защитой смотрителей, —
которые расчищали себе дорогу зычными «позвольте!», и юный Мигелетти поздоровался с профессором, а профессор не поздоровался с юным Мигелетти —
все трое дошли до галереи и захлопнули за собою дверь.
— Мелкие подлецы ищут защиты у властей предержащих, — сказал Хуан. — Дольше это длиться не может.
— Как убивает ожидание, — сказала Стелла, вынимая изо рта пушинку. — По-моему, я даже заснула. Какая жесткая скамейка.
— Бедняжка, — сказал Андрес и погладил ее. — Тебе не следовало сюда приходить.
— Почему? Раз ты пришел, то и я.
Он смотрел на нее, улыбаясь, и ничего не сказал. Дверь заскрипела, и снова появились смотрители; бросая косые взгляды на Хуана и его группу, принялись заполнять какие-то бланки. Приступая к новому бланку, они справлялись в клеенчатых тетрадях, телефонном справочнике и в книге с горящим золотом гербом на синей обложке. Один из служащих, что снимал на галерее портреты, подошел и сказал им что-то, но толстый смотритель знаком показал, что знать ничего не знает, и широко махнул рукою в сторону студентов.
— Опять идет профессор, — сказал репортер. — Что за странные, скользкие манеры у этого —
как ты его назвал, Хуан? Ах да, мелкого подлеца! Че, да он совсем зеленый.
— Может, увидел привидение, — сказала Клара.
«Крысу, — подумала она. — Наткнулся на крысу». Они видели, как он обошел группу студентов (те в углу играли в карты, используя папку вместо стола) и вошел в деканат. В деканате было темно, профессор попятился и позвал смотрителей зажечь свет. Толстый смотритель и бровью не повел, но другой со злым видом направился к двери и вошел в деканат; профессор вошел следом за ним.
— И — ничего, слабое напряжение, — сказал Хуан. Он снял пиджак, засунул его меж балясин перил, засучил рукава. Он был весь в поту, и Клара стала протирать ему лицо одеколоном. Другие студенты последовали примеру Хуана, и репортер заметил рыженькой, что она почувствовала бы себя намного удобнее, если бы сняла блузку, и что в противном случае ее подстерегает опасность внезапного самовозгорания. Потом рассказал ей о психических гибридах, чем сразу же возбудил ее интерес. Никто не видел, как профессор вышел из деканата, но неожиданно он возник около стола смотрителей в сопровождении менее толстого смотрителя, нагруженного свитками из плотной бумаги. Чтобы свитки не рассыпались, он вложил их в плетеную проволочную корзину.
— Похоже на букет калл, — сказал Андрес Кларе. — Смотри, какое блистательное упрощение формы. Обрати внимание: бюрократия всегда стремится имитировать искусство.
— И, в общем, достигает цели: значительная интонация, элегантная игра пластических форм, — сказала Клара, глядя на Андреса с —
да, с благодарностью, желая донести до него свое чувство, быть рядом, оставаясь ужасно далекой из-за усталости, совсем раздавленной и сраженной —
— Не надо таких слов, — сказал ей Хуан. — Если только ты не собираешься выступить в «Голосе смотрителя», — так, наверное, должен называться журнал, издающийся на Факультете. Но что же, в конце концов, происходит? — закричал он, влезая на скамью.
Смотрители уставились на Хуана (злобно), но профессор продолжал тихим голосом отдавать распоряжения, боязливо косясь на галерею, где свет в конце концов погас совсем. Одна близняшка уселась на пол в ногах у репортера, а другая попросила у Клары одеколон. «Ей плохо, — подумал репортер. — Как бы ее не начало рвать». Он сказал это Андресу тихо, и тот принялся расталкивать студентов, сидевших рядом, и тех, что сидели поодаль, —
если только можно сказать «поодаль» о людях, сбившихся в плотную массу вокруг стола, поверхность которого казалась дном колодца, знаете, такая неприятность на фоне общей, —
чтобы до девушки, почувствовавшей себя дурно, доходил воздух.
— Нет, нет, рвать ее не будет, — сказал Андрес репортеру. — А ты что волнуешься?
— Знаешь, я совершенно не выношу, когда блюют.
— Полагаю, — сказал Андрес, — это оттого, что рвота представляет собой реверсию. Рвота ассоциируется с Люциферовой виной, с титаномахией. Обрати внимание, что мифология бунта есть космическая рвота. Когда мы извергаем в рвоте съеденное, мы выполняем естественный акт, который неясным образом совпадает с потаенным человеческим желанием — желанием послать природу к чертям собачьим со всеми ее жареными вырезками и салатами.
— Ты потрясающий, — сказал репортер.
— Я открою тебе огромный секрет, — сказал Андрес. — Грех состоял не в том, что Ева съела яблоко, а в том, что она его сблевнула.
— Слезьте со скамьи! — закричал толстый смотритель Хуану.
— Неохота, — сказал Хуан. — Видишь, Андрес, ну и типы.
— Погляди, что там на улице, — попросил репортер, и ему пришлось кричать, потому что студенты пришли в возбуждение и задвигались, зашумели, а воздух поглощал слова —
хотя репортер имел в виду сирену «скорой помощи» (или пожарной машины), которая непрерывно и пронзительно ревела, проезжая совсем рядом —
— Ну и дела, — сказал Хуан. — Нашествие варваров. И, разумеется, свет гаснет. Blackout![105]
Никто не двинулся, однако в темноте жара казалась гуще, и все заметили (и отметили), что воздух стал смердеть еще больше. Близняшка тихо постанывала на полу. В полутьме голова ее оттягивала Кларину руку, Клара наклонилась над ней с платком, смоченным в одеколоне. Шум нарастал, крики, хоть и шутливые, звучали