Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Он, конечно, дурак, — сказала одна из близняшек тихо, — но он прав — профессоров-то действительно нет. Уже время, а их — ни одного. На ваших часах — сколько?
— Без двадцати восемь, — сказал репортер. — Вы из тех, кто готовится блеснуть у экзаменационного стола?
— Вот именно, — сказала рыженькая. — Я думаю, все мы здесь сдаем один и тот же экзамен. И другого стола, кроме этого, не будет.
— А если будет? — сказала близняшка, сморкаясь и украдкой оглядев платок. Дверь на галерею снова заскрипела, но на этот раз вместе с запахом вошел служащий из бухгалтерии в костюме цвета электрик. Бросил невыразительный взгляд на собравшихся и углубился в долгое перешептывание со смотрителями. Свет на галерее погас, потом снова зажегся, замигал, потускнел.
— Будет экзамен? — спросила рыженькая. Служащий вскинул руки кверху, словно на него нападали, и замахал ими, будто протирал стекло. И бодрым шагом удалился, видно было, как он вошел в приемную деканата. В приемной зажегся свет, и служащий затворил за собой дверь.
— Я тут задыхаюсь, — сказала Клара. — Пойду пройдусь по галерее.
— Тебя не пустят туда, — сказала рыженькая.
Андрес поглядел на Хуана, который что-то писал в записной книжке. Андрес встал и пошел вместе с Кларой к двери, придержал дверь и пропустил Клару вперед. Они молча пошли по галерее, Андрес тронул дверь одной аудитории и убедился, что она заперта.
— Здесь пахнет еще хуже, — сказал он. — Чем дальше, тем невыносимее становится, но и мы, наверное, приспосабливаемся. Странно, что с каждым днем нас это все больше раздражает.
— Вполне может статься, как ни странно, что к каким-то вещам мы не приспосабливаемся, — сказала Клара. — Дай мне, пожалуйста, руку.
Так, словно в руке у него была сама ее жизнь, он осторожно поддержал Клару, которая не решалась идти дальше.
— Ты холодная как лед, — сказал он. — Плохо себя чувствуешь?
— Нервы. Никак не совладаю с собой.
Он изо всех сил старался, чтобы она не заметила, как дрожат его руки. Ему вспомнился их ночной поход и как потом, уже вдали от нее, он сравнивал все это —
— немного, пожалуй, разочарованный —
с движением сонатной темы, которая возникает и нарастает, — потом, после концерта, на площади под деревьями, — и ничто, даже лишний звук не способен испортить ее красоты —
Но сейчас она была тут, он чувствовал ее руку в своей руке. Звук — вещь необходимая, плоть любой недостижимой мысли.
— Все чересчур затянулось, — сказала Клара. — Странно, что столько всего навалилось на нас сразу. Вчера вечером я слишком много ходила, слишком много всего видела во сне, сегодня слишком много ела, концерт тоже был слишком, и уж совсем слишком — переживания в метро, когда пса столкнули на рельсы, когда —
— Значит, пса столкнули.
— Это было мерзко. Он у меня до сих пор перед глазами.
— Да, такие вещи потом долго стоят перед глазами, — сказал Андрес. — Мы такие мягкие. Я не знаю, известно ли тебе, что чувствующие пластины — из желатина.
— Сегодня мне хочется не быть собою, — сказала Клара. — Как только вспомню, что еще вчера я была счастлива, хотя мне казалось, что я страшно зла. Целую драму устроила из-за того, что ждала Хуана, а он опоздал на полчаса.
— Смотри, — сказал Андрес, легонько сжав ее руку. За поворотом, к которому они подошли, два человека снимали портрет. Один снял портрет с гвоздя и передал другому, который ногою поддерживал лестницу. Еще два портрета были уже сняты и стояли в углу на полу.
— Полная перемена, — сказала Клара. — Какие идиоты.
— Нет, не полная. Они хотят сменить и всех остальных, но начинают с самых беззащитных.
— Ты о ком говоришь? — спросила Клара, глядя на него.
— Пожалуй, о нас, — сказал Андрес. — И о портретах на стене. Однажды мне пришла в голову мысль: что бы чувствовала прекрасная музыка, обладай она сознанием? Не так уж невероятно представить такое, правда?
— Прелестная мысль, — сказала Клара. — Жаль только, о чем-то похожем уже написано в журнале, который ты наверняка не читаешь, он называется «Страшные истории».
— Неужели? — сказал Андрес. — Ну-ка, расскажи.
— Рассказ совершенно дурацкий, — улыбнулась Клара. — Единственная его прелесть — в главной идее: можно вообразить такое измерение (на другой планете, например), где то, что мы называем музыкой, есть форма жизни.
— Прекрасно, — сказал Андрес. — Отныне я буду сотрудничать с этим журналом.
— А я буду твоей усердной читательницей. А что было бы, если бы музыка обладала сознанием?
— Ничего, просто я вообразил себе ужас прекрасной музыки, которая чувствует, что живет в недостойных устах, какая-то посредственность, например, ее насвистывает. Например, Моцарт, которого играет этот Мигелетти. Я подумал об этом, когда понял —
— то есть я вижу это уже давно, но сегодня —
увидел, как некие ценности, эти портреты, если хочешь, совершенно безоружны в руках типов, которые складывают их в углу. Они даже не уничтожают их, просто засовывают в угол.
— Никто не позволит засунуть себя в угол, если он сам к этому не склонен, — сказала Клара, с интересом вслушиваясь в свистящие. — Но вот что ужасно. Ты, по крайней мере, чувствуешь себя загнанным, хотя и не знаешь точно, кто тебя загоняет и почему. А подумай о тех, кто уже не висит на своих гвоздиках, но по-прежнему чувствует себя портретом на стенке и не понимает, что его уже давным-давно забросили в угол.
— Вроде того, кто среди ночи надел маску, маскарадный костюм, да так и остался, один в потемках.
— Не знаю, — сказала Клара. — Одно могу сказать: я себя чувствую так, будто за мной гонятся. И не думай, что только из-за Абеля. Это совсем другое. Со вчерашнего вечера, когда почувствовала, что ноги вязнут в