Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Стелла, дорогая, — сказал Андрес. — Небытие нам не грозит.
— Небытие?
— Да, Стелла. Нам не грозит, а мы и не знали. Я не знал этого точно и только теперь начинаю вживаться в это. Не грозит, не грозит. Небытие, Стелла, — для других. Для того, который умер в книжном магазине. Для него, который уже не может его отрицать. Но какое отношение имеет к нему небытие, если он — уже не он? Мы никоим образом не можем быть небытием, а значит, мы не имеем с ним ничего общего. Оно нас не касается. Когда мы перестаем быть тем, что мы есть, оно подступает, но оно — не мы. Бесполезно искать слова. Когда перестаешь петь, кажется, что тишина падает на музыку, но это ложь, Стелла. Тишина тоже не существует. Просто музыка есть или ее нет. Не принимай этой концепции — существования тишины. Смотри, такси.
У аптеки на углу Сан-Мартина и Виамонте они перешли на другую сторону и пошли к тусклым огонькам, маячившим у тротуара, где два красных фонаря обозначали место провала. То, что они приняли за такси, оказалось черным автомобилем со служебным номером, набитым полицейскими, что-то охранявшими.
— Вообще осторожней с концепциями, — прошептал Андрес, и Стелла поняла, что говорил он это вовсе не ей.
— Документы, — попросил полицейский, возвышавшийся в дверях.
Андрес и Стелла остановились на середине лестницы и смотрели на него.
— Без документов сюда нельзя.
— Почему? — спросил Андрес.
— Такой приказ, и все, — сказал полицейский. Стелла вынула сберегательную книжку, а Андрес переворошил все в бумажнике, пока не нашел удостоверение личности. Когда он поднял глаза, с тротуара на него смотрела Клара. Хуан с репортером чуть отстали, занятые спором.
— Привет, — сказала Клара.
— Привет, — повторила Стелла, поднимаясь по ступенькам. Предъявила книжку полицейскому и вошла.
Клара подошла к Андресу. Они молча поднялись по ступенькам. Полицейский посмотрел их документы и пропустил.
VI
Хуан с репортером шли и разговаривали от самого метро, от конечной станции —
потому что выходы на Флориду были закрыты, говорили (Клара слышала это от какого-то солдатика), что станция использовалась в качестве госпиталя «скорой помощи», куда относили отравленных после того, как им оказывали первую помощь в медпункте на углу, —
и никак не могли прийти к согласию относительно Заведения и Факультета. Знали одно: между ними существовала ненависть, и однажды Чтец из Заведения так определил Факультет: «Это выдающееся учреждение благодаря своей массивной лестнице», а декан оскорбленного Факультета придумал для Заведения название «His master’s voice»[103].
Репортеру казалось, что —
однако, увидев в дверях Андреса, они так обрадовались, что перестали спорить («Тема выеденного яйца не стоит», — сказал репортер) и прямо в вестибюле, где возносилась
массивная лестница, —
сошлись впятером, чтобы наконец-то поговорить, и выжидали, когда можно будет захватить скамейку возле окошечка, —
и с некоторым удивлением наблюдали за столом, где сидели два смотрителя, занимая самую середину и без того довольно ограниченного пространства, отчего поток студентов двигался медленно и все время стопорился.
— Первый раз вижу смотрителей такими важными, — сказал Хуан, хлопая по рукавам пиджака, будто таким образом мог стряхнуть влагу, от которой пиджак помялся. — Величественны, как боги на Олимпе.
— Они всегда были величественны, — сказала Клара, опираясь на Хуана, словно у нее не осталось больше сил. — Но чтобы так сидеть за столом — это, пожалуй, слишком. Пошли сядем где-нибудь на лестнице.
— Можно войти в аудитории? — спросил Хуан у смотрителя.
— Нет.
— Почему?
— Они заперты на ключ.
— А ключи у кого?
Смотритель поглядел на своего напарника, а Андрес отступил на шаг и занял крайнее место на скамейке. Тронув Клару за плечо, подождал, пока она сядет. Репортер подошел к ним, и студенты на скамейке подвинулись, давая ему место. «Только мне может прийти в голову так одеться на улицу», — сказал один из них, словно бы сам себе. «Прелестный костюмчик, пальчики оближешь». Клара слушала, чувствуя, что ее воля куда-то делась, внезапно и стремительно нахлынула усталость. «А ей нравится, когда я помыкаю ею», — услышала она разговор студентов на другом конце скамейки. Андрес смотрел на нее, стоя напротив и чуть пригнувшись, изо всех сил стараясь не задеть ее.
— Ты совсем изнемогла, — сказал он. Это прозвучало как врачебный диагноз.
— Да, больше не могу. Ну и денек был…
— Был? — сказал Андрес. — Не знаю, но у меня такое впечатление, что он только начинается. Все вот-вот должно произойти.
— Ты выражаешься как в историях с привидениями, — сказал репортер. — Если бы, старик, я мог снять ботинки. Будь я в редакции, я бы их снял. Мне, правда, надо в редакцию.
Потом он объяснил, что пришел на Факультет специально побыть с ними, но на экзамен оставаться не собирался, потому что, без сомнения, его долгое отсутствие в редакции заметят.
— Ты думаешь? — сказал Хуан, усевшийся на пол напротив них.
— Ну уж, если совсем по правде, — сказал репортер, — мне кажется, в эту пору им совершенно наплевать, кто есть в редакции, а кого нет. Какая на тебе миленькая блузочка, Стелла.
— Нарядненькая, — сказала Стелла. — И очень легонькая. Я вижу, у вас хороший вкус.
— На удавленнице с улицы Ринкон была точно такая же, — сказал репортер, разглядывая ножки студентки, поднимавшейся по лестнице. Он услышал визг («Настоящая крыса», — подумал он) толстого смотрителя, ножки замерли, — приказ: немедленно спускаться обратно.
— А если мне надо что-то посмотреть наверху, — сказала студентка.
— Спускайтесь немедленно! Наверх нельзя!
— Почему нельзя? — спросил Хуан. — Если захочу, поднимусь, и все. Хотите, я пойду с вами?
— Нет, нет, — сказала побледневшая студентка. — Лучше я —