Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— останусь здесь —
— Правильно, — сказал студент. — Они потом могут ее не выпустить, с них станется.
Хуан видел: смотрители разлиновывали зеленые листочки со списками — пунктирные линии, порядковые номера, сноски. «Выродки, списочные выродки, — подумал Хуан, глядя на студента, заглядывавшего в записи лекций, отпечатанных на мимеографе. — До каких же пор —». Дверь, выходившая на галерею, тяжело заскрипела.
— Мамочка родная, ветер, — сказал репортер. — Не может быть.
С глотком воздуха вошел запах, сладковатый и противный, сначала едва различимый. Запах вареного клея, мокрой бумаги, сырости, разогретой еды. «Запахи начальной школы, — подумал Андрес, ежась, — это таинственное мыло, плававшее в воздухе классов, во дворе. Запах, никогда и нигде больше не повторявшийся, незабываемый. Это был действительно запах или игра восприятия? Как некоторые звуки и краски детства, то, что сразу воспринималось зрением и обонянием и до сих пор вызывает беспокойство —». Это был запах из многих составляющих, запах усталости, запах итога, носящегося в воздухе, что растворял двери. И даже голоса, приглушенные сыростью, казались частью этого запаха. И они поняли, что почувствовали его сразу же, как только вошли, а горячий воздух, ворвавшийся с улицы, просто сгустил эту непрекращавшуюся сладковатую и приторную тошнотворность.
— Старик, за мною долг, — говорил репортер. — Такой концерт, как сегодня, не каждый день случается. Я не могу тебе описать, какое лицо было у Клариного отца, когда он затевал всю эту петрушку. Потрясающе славный вышел междусобойчик. Жаль, что тебя не было с нами. Даже вчерашний тип и тот зашел на шум. Я уж не говорю, кто сколько пинков роздал и сколько кому перепало.
— Действительно, у меня ребро болит, — сказал Хуан. — Тебе не кажется, репортер, что пора и мне попользоваться скамейкой?
— Разумеется. А я посижу на полу и почтительно послушаю вашу высокочтимую университетскую беседу. Жалко, Кларита заснула.
— Жалко, — сказала Клара. — Жалко, но ничего не поделаешь.
— Почему ты не заставил ее отдохнуть?
— Достигнув совершеннолетия, она взяла за правило распоряжаться собой сама, — сказал Хуан.
— В таком состоянии не на экзамен ходят, а к врачу.
— Ничего подобного, — сказала Клара, закрывая глаза. — Я вся фосфоресцирую — свечусь. И знаю всю таблицу умножения, вплоть до умножения на восемь. Знаю весь материал. Une payzanne, zanne, zanne, zanne[104], — пропела она, покачивая в такт головой.
— Мы не думали, что все так обернется, — сказал Хуан. — Я сам уже дошел. Представляешь, мой тесть потащил нас на концерт, чтобы отдохнула голова. А потом путешествие по Лакросе, столпотворение на Карлос Пеллегрини. Мы слышали, что в квартале Траст Хойеро был пожар, во всяком случае, дым, говорят, был, и многие, говорят, не выдерживали жары.
— А нас, когда мы выходили из подземки, заперли, — сказал репортер. — В ста метрах от выхода. И вот: выйти не можем, а жара такая, что некоторые женщины даже кричали. Передо мною —
а, да что я надоедаю тебе своими россказнями.
— Давай, давай, — сказал Андрес. — А потом я расскажу тебе свои приключения.
— Одна женщина разрыдалась. Че, такое творилось, не поверишь. Ее так сдавили, она не могла выпростать руки и стоит смотрит на меня, а сама плачет, слезы катятся по лицу, размывают косметику, такие, знаешь, потеки из краски, просто ужас. Стоит, не может двинуться, представляешь. И плачет. Я не мог оторвать глаз от ее лица, а она не могла перестать плакать. Наверное, так бывает в тюрьме или в больнице. Но там, по крайней мере, ты можешь отвернуться к стенке и не видеть, или чтобы тебя не видели.
— И так — двадцать минут, — сказал Хуан. — Не пожелаю тебе такого, старик. И вдруг мы почувствовали: над нами земля. Не знаю, как объяснить, но в подземке, в туннеле, для тебя не важно, на какой ты глубине, движение снимает это ощущение. Но когда движение прекращается, тебя начинает душить. И ты смотришь на потолок вагона и понимаешь, что у тебя над головой — земля, метры, метры. Из меня, старик, шахтер был бы очень плохой: геофобия, с твоего позволения, назову это так.
— Славное словечко, — сказал Андрес. — Растягивается, как жевательная резинка.
«Тихо» (голос смотрителя) —
«Не дают работать» —
— Это вы — мне? — спросил Андрес.
— Это я всем, — сказал смотритель. — Черт возьми, какие мы обидчивые. Разве не видите, что мы готовим списки?
— По правде говоря, — сказал Андрес, — списки вижу, а вас нет.
— Не разговаривай с ними, — прервал его репортер. Достал удостоверение и сунул под нос смотрителю, стоявшему к нему ближе. — Это видите? Будете цепляться, тисну заметочку в газете, обоим не поздоровится. — Он подмигнул Хуану. — Я там человек влиятельный, че, и злоупотреблений не потерплю.
— Никто не злоупотребляет, — сказал смотритель. — Только говорите потише. Войдите, сеньор, в наше положение, на нас — ответственность.
— Абсолютно никакой, — сказал Хуан. — Вы к нам не имеете никакого отношения. Пусть придет секретарь Факультета или кто-нибудь из профессоров.
— Че, не затевайте, — сказал студент, читавший записи лекций. — Сперва сдадим экзамен, а потом уж будем протестовать.
— Вы ведь Хуарес, верно? — спросил Хуан, поднимаясь на ноги.
— Нет, я Мигелетти.
«Ловко он выведал имя у этого заморыша», — подумал репортер.
— Ах, так вы Мигелетти. И сдаете экзамен вместе с нами, не так ли?
— Так, если только его не отменят. По-моему, там нет ни одного профессора.
— Ах, так вы прекрасно обо всем осведомлены, — есть профессора или их нет.
— Че, кончай, — сказал Мигелетти. — Если тебе не нравится, зачем пришел на экзамен? Остался бы на улице, че.
Андрес схватил Хуана за руку и потянул к Кларе. «А здорово он ему ответил, — подумал Андрес с холодной злостью. — Мы всегда там, где нам не следует быть». Хуан с вожделением глядел в сторону Мигелетти, но Клара заставила его сесть и тихо, так, чтобы другие не слышали, укоряла. Девушки, которые только что слушали разговор и