Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
Она плавно открыла дверь в комнату и, прокравшись на цыпочках, включила ночник, однако ее предосторожности оказались излишними — Вербицкого в комнате не оказалось.
Заметавшись по квартире и включив повсюду свет, она искала художника так, будто он маленький мальчик, который затеял с ней игру в прятки, однако поиски не увенчались успехом. Все, что ей удалось обнаружить, — небольшую записку, приколотую к подрамнику. Видно, что Вербицкий писал в большой поспешности, боясь внезапной случайности, которая помешает ему привести в исполнение давно задуманный план. Слова написаны неразборчиво, а строчки гуляли, то поднимаясь вверх, то опускаясь поперек листа.
«Мне необходимо остаться одному. Какое-то время я буду жить в мастерской, но только ради Бога не вздумай преследовать меня звонками и тем более визитами. Назойливость — самое отвратительное качество из всех, чем может обладать женщина.
Когда-нибудь, возможно, я объясню тебе причину происходящего, но не теперь. Деньги на жизнь и на покупки для будущего ребенка лежат там, где обычно. Больше мне нечего тебе сказать. Вербицкий».
Лиза, державшая записку двумя руками, поднесла ее к глазам настолько близко, словно пыталась разглядеть между строк, не содержащих ничего, кроме пустых фраз, настоящие человеческие слова. Она то откладывала письмо в сторону, то снова брала в руки и читала, пока не запомнила наизусть. Ей хотелось думать, что у Вербицкого очередной каприз, сиюминутная эмоция или детская демонстрация обиды. Лиза твердила себе, что завтра любимый, вне всяких сомнений, вернется домой и повинится, а она еще будет смеяться над собственной паникой, уговаривала себя не нервничать, а успокоиться и лечь спать, потому что наутро нужно встретить его с нормальным выражением лица.
Она решила в последний раз прочесть записку и перевернула ее обратной стороной, и лишь тогда впервые обратила внимание, что на бумаге изображен небольшой карандашный портрет. Вербицкий наскоро нарисовал женщину в темной вуали, незнакомое лицо которой, несомненно, кого-то напоминало.
Наутро он не дал о себе знать, но Лиза, которая дорабатывала последнюю неделю, попыталась отвлечься от своих проблем и сосредоточиться на мысли о пациентах. С каждым днем ей становилось все сложнее проделывать привычный путь, а с наступлением зимы у нее появился страх перед гололедицей. «Двигаюсь, как черепаха Тортилла какая-то, — злилась на себя Лиза. — Видел бы меня в таком виде Мишка… А еще дурацкая шуба, которая не застегивается на талии…» До работы она теперь добиралась добрых полтора часа.
Возле двери женского корпуса зеленела ель, которую доктор Дима нарядил в конце декабря, а после праздников, когда уже убрали в чулан шары и гирлянды, на колючих ветках так и остались полоскаться блестящие ленты серебристого дождя. Лиза неспешно пересекла больничный двор и поднялась в отделение, только возле холла, где она впервые когда-то увидела Вербицкого, у нее защемило в груди.
— Елизавета Дмитриевна, — выпалил ей на ухо доктор Дима. — Мы с вами больного сегодня разбираем, вы помните?
— Да, Димочка, позволь мне только переодеться, — ответила она безо всякого энтузиазма.
Молодые ординаторы, которых поначалу трясло друг от друга, успели уже изрядно подружиться, а Лизе даже казалось, что после новогодней вечеринки Дима, вызывая негодование заведующей, стал в ущерб для лечебного процесса ухаживать за кокетливой Аллочкой.
— Больной Рукавичников, тридцати лет, — докладывал молодой доктор, — поступил неделю назад, госпитализирован по настоянию родственников.
«На кого же все-таки похожа дама в вуали?» — думала Елизавета Дмитриевна, в то время как Димин голос звучал для нее словно издалека, с каждым мигом все больше сливаясь в монотонный гул. «Лицо настолько знакомое, но в то же время абсолютно чужое. Конечно, все это глупости, просто он сидел, размышлял о своем и чертил карандашом, как многие люди, для которых рисование домиков, лодочек или загогулин является непременным подспорьем для размышления…»
— Вы слушаете, Елизавета Дмитриевна? — произнес Дима, заметив Лизино отсутствующее выражение лица.
— Да-да, конечно, — спохватилась она. — Так о чем больной рассказывал при поступлении?
— Он говорил, что раскрыл тайну некой квартиры, — повторил доктор. — Рукавичников заявляет, что квартира, которую он снимал последние несколько месяцев, обладает определенной мистической способностью.
— Что за способность, Дима, и какую она сыграла роль в развитии заболевания у нашего пациента? Ты говори поконкретнее, а то у меня такое чувство, будто я сказку слушаю, — улыбнулась Елизавета Дмитриевна.
— Ну, как бы сказать? — замялся Дима. — Больной рассказывает, будто не люди снимают ту самую квартиру, а наоборот.
— Что наоборот? — нахмурилась Лиза.
Она уже то и дело посматривала на часы.
— Он все время говорит о том, что есть такие квартиры, которые сами снимают людей, то есть выбирают среди желающих поселиться конкретного человека и заманивают его, — продолжал доктор.
— Ну и что же тебя смущает в его ситуации?
— Да нет, ничего не смущает… Только вот Рукавичников говорит настолько убедительно, что иной раз кажется, будто он несет не бред, а самую настоящую правду, — краснея, проговорил Дима. — Я после беседы с ним домой прихожу, смотрю на свою съемную халупу и думаю, почему я именно здесь обитаю. Ведь ничего хорошего — первый этаж, рядом вокзал, потолки низкие, теснота. А может, и в самом деле? Вы только не смейтесь, Елизавета Дмитриевна.
— Эх, Дима, Дима! Ты ведь дипломированный специалист, а такие странные вещи говоришь! Рукавичников не может говорить неубедительно, он ведь не симулянт какой-нибудь, поэтому его квартирная история, которая для здорового человека бред, для него — самая что ни на есть правда. А то, что ты вслушиваешься, как твоя тумбочка с табуреткой разговаривают, — тоже нормально. За вредность нам никто просто так платить не будет, — рассмеялась Лиза. — Только не рано ли ты начал, доктор Дима?
«Если я снова пораньше приду домой, но не застану его, то весь остаток дня опять буду метаться, как в клетке», — подумала она и решила не торопиться, ведь обыкновенно Вербицкий приходил из мастерской не ранее восьми. Лиза заварила чаю и, обложившись историями болезней, принялась «подчищать хвосты».
— Что, Лизавета Дмитриевна, домой не торопимся? — вкрадчиво произнес знакомый гнусливый голос. — А не то поехали бы вместе, как в старые добрые времена.
Застыв у нее за спиной, Васенька всматривался в страницу истории с таким выражением, будто смаковал чужое любовное послание. В зимней одежде, более всего напоминавшей облачение детдомовца, он выглядел особенно убого. Доктор теребил в руках кроличий треух, мех которого висел сосульками, и явно хотел, но не решался спросить у Лизы что-то еще. После своего непрошеного визита в ее дом он почему-то ослабил натиск и прекратил конвоировать ее