Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
Лиза поморщилась, тем самым только еще пуще раззадорив соседку.
— Что, противно? А мне, думаешь, не противно, что пришлось замуж выходить за того придурка озабоченного? Потный, скользкий, руки трясутся. В троллейбусах школьниц лапал, зато как же — москвич! За такое на многие недостатки можно глаза закрыть.
— Лика, может, достаточно? Мне твои откровения абсолютно ни к чему, — произнесла Лиза и отвернулась. Ее и в самом деле уже мутило от излияний соседки, однако Лика завелась уже настолько, что остановиться не могла.
— Не нравится тебе моя правда, интеллигентка несчастная? А я ведь еще не закончила! Потому сиди и не возникай, не то я тебя ударю и не посмотрю, что с пузом!
Она перевела дух.
— Я тебе никогда не прощу, что Богданова тачка не возле меня притормозила. Даже здесь ты, сука, вперед влезла. Ты думаешь, за твоей спиной у нас все чисто было? — ухмыльнулась Лика.
— Да я вообще ничего не думаю, — брезгливо произнесла Лиза, которая уже не могла дождаться окончания ужасного спектакля. Больше всего в данный момент ей стало жалко собственного ребенка, который представлялся ей маленьким комочком, сжавшимся от ужаса перед гарпией.
— Естественно! Я совсем забыла, что ты думать не приучена. Думаем только мы — окраинные девки, а не цацы, жонглирующие богатыми мужиками.
И она принялась размахивать руками, изображая цирковые движения, в то время как Лиза, опасаясь, что острый багровый ноготь того и гляди попадет ей прямо в глаз, вздрагивала и щурилась.
— А что касается твоего драгоценного Вербицкого, так он клюнул на меня сразу, в первый же день, когда я говорила о нем как о чеканутом нищем, которым он тогда и являлся. Он говорил, что я напоминаю ему какую-то Аду — бабу, по которой он сох в малолетнем возрасте. Ну что ты так вытаращилась?
И Лика прервала свою речь, видимо, затем, чтобы насладиться эффектом, который произвели ее слова. Она презрительно смерила взглядом свою соседку, невидящими глазами смотревшую куда-то в пустоту.
— Ведь он говорил тебе, дура, чтобы я не появлялась в вашем доме. Помнишь?
И Лиза действительно вспомнила его слова, но кто же мог тогда знать, что в такой форме Вербицкий просто борется с искушением.
— А ты сама приволокла меня снова и, как видишь, не напрасно. Конечно, он хлюпик и как мужик не особо, в общем — не мой идеал. Но с такими бабками, как он начал зашибать, ничего, сгодится.
Выпустив весь яд, Лика почувствовала себя выжатой как лимон. Она вновь опустилась на табуретку и, развалив колени, принялась отколупывать краску с ногтей. Оплывшая под глазами косметика придавала ей истасканный вид.
— Короче, вот тебе список — иди собирай. И главное, не забудь синий свитер, он его там два раза подчеркнул.
Когда Лика, с плотно набитой сумкой, наконец покинула квартиру, Лиза снова взяла в руки письмо Вербицкого и взглянула на оборот. С портрета из-под темной вуали на нее нагло щурились глаза Тоськи Зуевой…
Из дневника
Сегодня я переворошил свои записи и, перечитав все от первой до последней строчки, вдруг с ужасом осознал, что прошлое опутало меня, словно серая липкая паутина. Я предаюсь воспоминаниям, я возвращаюсь мыслями к когда-то пережитому, я с наслаждением ворошу гербарий давно ушедших дней, но я не живу сегодня. Мое существование уныло, блекло и покрыто пылью. Наверно, такую же скучную жизнь ведут стрекозы, приколотые булавками к стенам в моей комнате…
Довольно, хватит! Сегодня же я затеваю новую игру. Эта забава должна стать достаточно интересной и поучительной. Мой партнер, который еще не знает о предстоящем увеселении, пока спокоен и безмятежен, но могу себе представить, насколько омрачится его благородное чело, когда он получит первое письмо…
Какое приятное сочетание звуков — «пись-мо». Можно даже подобрать следующие рифмы — «ярмо» и «клеймо». Человек, испорченный и воспитанный на улице, непременно вспомнил бы «дерьмо», но я не поклонник брани. Мама в свое время сумела объяснить мне, какой ущерб наносят все эти словечки нашему прекрасному языку…
Итак, я затеваю одностороннюю переписку, потому что хочу напомнить кое-кому о том, что произошло в тот нежный июньский день, когда некая наивная особа потеряла сперва невинность, а уже после один из пары беленьких носочков. Как, должно быть, развлечет меня тот ужас, который всплывет в нем, словно болотный пузырь с запорошенного илом дна…
P.S. Наконец-то настал черед отыскать на дне чемоданчика любимые, но, к сожалению, пока невостребованные фотографии. Ах, как здорово испортится его настроение, когда он увидит прелестные снимки, а я буду просто наблюдать за всеми его эволюциями, благо возможность встречаться у нас имеется.
3
Она не могла оставаться дома, где, как пишут в дурных романах, «каждая вещь напоминала о пережитом». Лиза не вышла на вольный воздух, чтобы предаться раздумьям, не решилась пройтись по местам своего не омраченного предательствами детства и не пошла на реку топиться. Она просто выскочила из квартиры, чтобы отправиться куда глаза глядят.
Возле подъезда, в пришвартованной иномарке, из открытого окна которой доносилось ритмичное бумс-бумс, восседал сосед Кирюха, который с достаточной регулярностью консультировался у Лизы по животрепещущим вопросам, касающимся «откоса от армии».
Чуть не загремев в тюрьму малолеткой по какой-то весьма не детской статье, Кирюха решил следовать по жизни рука об руку (ну или почти) с буквой закона. Остепенившись, он совершил головокружительный взлет от мелкооптового торговца до совладельца сети супермаркетов, являющихся по сути дела убогими стекляшками, предлагающими жителям «спальных» районов заветренную колбасу и просроченные йогурты, однако позволяющими вести Кирюхе достойную жизнь. Вместе с тем дамоклов меч призыва отравлял его существование не хуже, чем санитарно-эпидемиологическая служба и налоговики, потому-то он и бегал к Елизавете Дмитриевне, и уже почти решился на то, чтобы обезопасить себя позорным, но надежным «белым билетом».
— Вы меня поймите правильно, — оправдывался Кирюха, клацая новенькими фарфоровыми коронками. — Мне в армию ну никак нельзя. Бизнес, в натуре, развалится. Натаху уведут, да и потом мамаша у меня в