Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Ты ешь слишком много мяса, я заметила. Перед сном мясо вредно, и апельсины тоже. Ну ладно, ладно, все прошло, спи, я с тобой, больше тебе ничего плохого не приснится…
— Чего ты ждешь, почему не раздеваешься? Опять надо в туалет? Твои ненормальные тетки из тебя веревки вьют.
— Не так уж жарко, чтобы раздеваться, — сказала Ванда в тот вечер, снимая одежду.
— У тебя вообще это все началось из-за жары. Дай мне лед и принеси стаканы, там еще осталось немного сладкого вина, хотя вчера Леопардиха посмотрела на бутылку и сделала такую рожу! Я-то уж знаю, что она хочет показать своей физиономией. Она ничего не говорит, просто делает такое лицо и знает, что я знаю из-за чего. Хорошо еще, что старик не думает ни о чем, кроме своих дел, только ими все время и занят. Да, у тебя действительно есть волосы, только мало, ты все равно еще похожа на маленькую девочку. Я тебе покажу одну вещь в библиотеке, поклянись, что никому не скажешь.
Тересита открыла альбом наугад; книжный шкаф закрывается на ключ, твой папа держит там научные книги, они еще не для тебя; какие идиоты, дверца была неплотно прикрыта, и там были словари и еще книга, запрятанная среди других так, чтобы ее не найти, и еще одна, с анатомическими таблицами, непохожими на те, что были в лицейском учебнике, эти были со всеми подробностями; правда, как только они вытащили альбом, он тут же перестал их интересовать, потому что все эти анатомические глупости были похожи на роман в фотографиях, но очень странный — подписи, к сожалению, на французском, с трудом можно было понять отдельные слова: la sérénité est sur le point de basculer[123]; sérénité — это покой, но что такое basculer, кто его знает, такое странное слово, bas — это чулок, чулки (les bas) от Диро были у Леопардихи, но вот culer, чулки culer, вообще непонятно, что такое, а женщины на картинках были все голые или в юбках, или в туниках, но без чулок, скорее всего, это что-то другое; Ванда тоже так подумала, когда Тересита показала ей альбом, и они стали хохотать как безумные; Ванде очень нравилось, когда в часы сиесты они оставались в доме одни.
— Не так уж жарко, чтобы раздеваться, — сказала Ванда. — Почему ты все преувеличиваешь? Я, конечно, сказала про жару, но не имела в виду раздеваться.
— Так, значит, тебе не нравится быть похожей на женщин в альбоме? — смеялась над ней Тересита, вытягиваясь на канапе. — Посмотри как следует и скажи, разве я не такая, как та, которая вся будто из стекла, а вдалеке видно мужчину, такой маленький, идет по улице. Сними комбинацию, дурочка, не видишь, ты портишь весь эффект.
— Я не помню такую картинку, — сказала Ванда, нерешительно взявшись за край рубашки. — Ах да, кажется, помню, там была еще лампа на безоблачном небе, а в глубине голубая картина с полной луной. Все голубое, да, я помню.
Хотелось бы знать, почему, разглядывая альбом, они так долго задержались на этой картинке, хотя были другие, более волнующие и странные, например с Orphée, в словаре он назывался Орфей, покровитель музыки, который спустился в ад, но на картинке не было никакого ада, только улица с домами из красного кирпича, похожая на ту, что была в начале сна, хотя там потом все менялось и снова был переулок и человек с искусственной рукой; и вот по этой улице с домами из красного кирпича шел обнаженный Орфей, Тересита сразу же ей показала, хотя сначала Ванда подумала, что это еще одна обнаженная женщина, пока Тересита не прыснула со смеху и не показала ей пальцем на то самое, и Ванда увидела, что это мужчина, очень юный, но мужчина; и они долго рассматривали и изучали Орфея, и спрашивали друг друга, кто была та женщина, что стояла в саду спиной к нему, и почему «молния» у нее на юбке наполовину расстегнута, как будто именно в таком виде принято гулять в саду.
— Это украшение, а не застежка, — догадалась Ванда. — Просто так кажется, а, если приглядеться, это такая складка, которая похожа на застежку. А вот что непонятно, почему Орфей идет по улице голый, а женщина стоит к нему спиной за забором — это ужасно странно. Орфей похож на женщину, у него такая