Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Никакая я не пай-девочка, — сказала Ванда, выпуская дым через нос.
— Ладно, не дуйся. Ты права, жара невыносимая. Давай лучше разденемся и выпьем вина со льдом. Я тебе скажу одну вещь: тебе все это приснилось из-за папиного альбома, и никакая это не искусственная рука, это тебе так казалось, потому что во сне. Посмотри, как у меня выросли.
В блузке было не особенно заметно, но, обнаженные, груди производили впечатление, они делали ее женщиной, у нее даже лицо изменилось. Ванде было стыдно раздеваться и показывать грудь, которая едва-едва намечалась. Одну туфлю Тересита бросила около кровати, другая полетела под диван. Да, ясно было, что тот человек был похож на мужчин из альбома отца Тереситы, мужчин в черном, которые были почти на каждой гравюре; однажды во время сиесты Тересита показала ей альбом, ее отец только что ушел, и дом был пуст и молчалив так же, как дома и гостиные на гравюрах. Хихикая и возбужденно толкаясь, они поднялись на верхний этаж, куда их, как настоящих сеньорит, иногда приглашали родители Тереситы, чтобы выпить чаю в библиотеке. В такие дни ни покурить, ни выпить вина в комнате Тереситы было нельзя, потому что Леопардиха сразу бы почуяла, а уж в тот день они воспользовались тем, что дом оказался в полном их распоряжении, поднимались по лестнице с шумом и толкотней, вот как сейчас, когда Тересита толкнула Ванду так, что та с размаху села на голубое канапе, и так же, как тогда, она наклонилась, чтобы снять комбинацию, и осталась перед Вандой голая; они смотрели друг на друга, улыбаясь, и улыбка их была застенчивой и немного странной, а потом Тересита засмеялась и спросила, разве она дурочка и не знает, что тут тоже растут волосы, как на груди у Ринго. «Но у меня тоже есть, — сказала тогда Ванда, — еще в то лето начали расти». Точно такие, как на картинках в альбоме, там у всех женщин было, и так густо, и почти на всех гравюрах они или куда-то шли, или сидели на лужайке, или, прислонившись к стене, стояли в залах ожидания на вокзалах («Ненормальные», — подумала о них Тересита), и, как сейчас Ванда и Тересита, они смотрели друг на друга огромными глазами, и всегда была полная луна — хотя на гравюрах ее не было видно, все происходило там тогда, когда было полнолуние, — и обнаженные женщины бродили по улицам и вокзалам, будто не видя друг друга, будто они совсем одни, а иногда появлялись сеньоры в черных костюмах или серых плащах, которые смотрели, как они ходят туда-сюда, а то еще были гравюры, где эти сеньоры рассматривали в микроскоп редкие камни, даже не сняв шляпы.
— Ты права, — сказала Ванда, — он был похож на мужчину из альбома, у него тоже был котелок и очки, он был такой же, как они, только у него была искусственная рука, и один раз, когда…
— Оставь ты в покое искусственную руку, — сказала Тересита. — Ты что, так и будешь сидеть весь вечер? Сначала ты жалуешься на жару, а раздетой оказываюсь я.
— Мне нужно в туалет.
— Слабительное! Да уж, твои тетушки здорово придумали. Давай скорей и захвати еще льда; погляди на Ринго, как он на меня смотрит, ангел мой любимый. Нравится вам мой животик, любовь моя? Погладьте его вот тут и тут, Чола убьет меня, если я верну ей мятую фотографию.
В туалете Ванда пробыла как можно дольше, чтобы оттянуть возвращение, у нее болел живот, и она злилась на слабительное и на Тереситу, которая сидела на голубом канапе и смотрела на нее, как на маленькую девочку, высмеивая ее, как тогда, когда она показала Ванде одну вещь и Ванда ничего не могла с собой поделать, вся залилась краской, — это в тот самый вечер, после которого все стало по-другому: сначала была тетя Адела, которая разрешила ей остаться у Тереситы сколько она хочет — по крайней мере я знаю, что ты неподалеку, ко мне придут директриса и завуч школы Святой Марии, у нас так тесно, лучше, если ты пойдешь поиграть со своей подругой, но смотри, будь осторожна, когда пойдешь обратно, иди прямо домой, не смей перемигиваться с парнями, когда пойдешь по улице с Тереситой, ей такие дела очень по нраву, знаю я ее; потом они выкурили несколько новых сигарет с золотым фильтром и странным ароматом, которые отец Тересита забыл в ящике письменного стола; и наконец Тересита показала ей одну вещь, трудно было вспомнить, как же это произошло; они говорили об альбоме или, вернее, о том, что на картинках в альбоме было начало лета (в тот вечер они были тепло одеты, на Ванде был желтый пуловер, тогда лето еще не началось), а кончилось все тем, что они не знали, о чем еще говорить, смотрели друг на друга и пересмеивались, потом, почти не говоря ни слова, вышли на улицу и побродили около вокзала, избегая появляться на том углу, где был дом Ванды, поскольку тетя Эрнестина их сразу бы засекла, хотя у нее в гостях и были директриса и завуч. Они немного походили по перрону, будто в ожидании поезда, глядя на локомотивы, от которых дрожали платформы, а небо наполнялось черным дымом. И вот, когда нужно было возвращаться и расходиться по домам, Тересита, будто бы небрежно, заметила ей, что надо быть поосторожнее со всем этим, как бы чего не вышло, и Ванда, которая пыталась об этом забыть, снова покраснела, а Тересита засмеялась и сказала, что о сегодняшнем никто не должен знать и, поскольку ее тетушки такие же, как Леопардиха, надо быть начеку, а то, если ее поймают, она увидит, что будет. Они еще посмеялись, но потом так и случилось: именно тетя Эрнестина застала ее во время сиесты, хотя Ванда была уверена, что в это время к