Экономика без диплома. Что я хотел бы знать о деньгах в восемнадцать - Ренат Фатуллин

В 1817 году ответ дал Давид Рикардо, и это едва ли не единственная по-настоящему контринтуитивная идея во всей экономике. По его собственному примеру, Англии сукно обходится в труд ста работников за год, вино — в труд ста двадцати. Португалии то же сукно стоит девяноста работников, вино — восьмидесяти. Португалия объективно лучше делает и то, и другое.

Здравый смысл подсказывает: зачем Португалии вообще связываться с англичанами. Рикардо показал обратное. Даже уступая в обоих товарах, Англии выгоднее сосредоточиться на сукне: там её отставание от Португалии меньше, и обменивать его на вино. В сумме обеим странам достанется больше сукна и вина, чем если бы каждая обеспечивала себя сама. Значение имеет то, в чём вы теряете меньше по сравнению с остальным, а не абсолютная сила в производстве.

Из этой идеи, сравнительного преимущества, вырастет главный аргумент за свободную торговлю на следующие два века: она не игра с нулевой суммой, где кто-то обязательно проигрывает. При честном подсчёте выигрывают обе стороны, вопрос лишь в том, как выигрыш потом делится внутри каждой из них. Именно этот второй вопрос теория Рикардо оставляет открытым. Открытым он останется ещё долго.

Пока теория объясняла, что специализация и торговля делают пирог больше, в Англии этот пирог пекли в буквальном смысле: на фабриках, вокруг которых выросли Манчестер и Ливерпуль. Совокупное богатство страны действительно взлетело, ровно как предсказывала теория. С распределением этого богатства вышло иначе.

Санитарный отчёт 1842 года, составленный чиновником Эдвином Чедвиком, дал этому разрыву число. В Ливерпуле человек из профессионального класса в среднем доживал до тридцати пяти лет, рабочий того же города — в среднем лишь до пятнадцати. Цифра не значит, что рабочие поголовно умирали подростками: средний возраст смерти считают по всем случаям сразу, и его безжалостно тянула вниз именно детская смертность.

В Манчестере в 1840 году больше половины детей из рабочих семей не доживали до пяти лет: пятьдесят семь процентов против тридцати двух в сельской местности. Просто дожить до взрослого возраста в рабочем квартале само по себе было удачей. Разница была в воде, канализации и цехе, куда брали с восьми лет.

Государство отреагировало с привычным опозданием. Фабричный закон 1833 года впервые запретил нанимать детей младше девяти лет, ограничил рабочий день детей девяти-двенадцати лет восемью часами, а подростков тринадцати-семнадцати — двенадцатью, обязал давать младшим два часа в день на учёбу и завёл четырёх фабричных инспекторов, чтобы это хоть как-то проверялось. Мера выглядит сегодня скромной до смешного. Тогда это была первая трещина в идее, что рынок способен разобраться со всем сам, без единого правила сверху.

Самого точного свидетеля этому разрыву не пришлось искать: он оказался внутри системы. Отец Фридриха Энгельса совладел прядильной фабрикой в Манчестере и в 1842 году отправил сына управлять английским филиалом, назвав его в письме «паршивой овцой в стаде» и распорядившись присматривать за ним построже. Расчёт был простой: работа должна была выбить из молодого Энгельса радикальные идеи.

Расчёт не сработал. Энгельс несколько лет проработал на фабрике и вынес оттуда книгу «Положение рабочего класса в Англии» (1845), а не смирение, на которое рассчитывал отец. Книга написана по свежим наблюдениям человека, который каждый день видел заводские цеха изнутри, а не по чужим пересказам.

В 1844 году в Париже он познакомился с Карлом Марксом, и то, что Энгельс увидел на фабрике собственного отца, стало фактурой для их совместной работы. В 1848 году они опубликовали «Манифест коммунистической партии». Дальше Маркс продолжил в одиночку: следующие почти два десятилетия он провёл главным образом в читальном зале Британского музея в Лондоне, и в 1867 году вышел первый том «Капитала».

Смит и Рикардо не ошиблись в арифметике: пирог действительно вырос, и торговля действительно выгодна обеим сторонам в сумме. Маркс поставил другой вопрос: кому в итоге достаётся выросший пирог, если человек, чей труд создаёт большую часть стоимости, не владеет ни фабрикой, ни её результатом. Ответ, который он предложил, экономисты будут оспаривать ещё полтора века. Вопрос никуда не делся и сегодня.

Что успело сложиться к концу этой истории

Соберём и эту цепочку, она короче прошлой. Кораблям в Азию понадобился капитал крупнее, чем мог дать один банкир, — родилась акционерная компания, а вместе с ней биржа. У биржи обнаружилась ликвидность — родился первый пузырь. Государства тем временем считали богатство золотом — родился меркантилизм и логика торговых войн.

Смит показал, что богатство — это производство, а разделение труда почти бесплатно его умножает. Рикардо показал, что торговать выгодно, даже уступая партнёру во всём. Теория объяснила, как богатству расти. Она почти ничего не сказала о том, кому оно достанется, и заводские кварталы Манчестера дали на этот счёт свой, куда менее теоретический ответ. Маркс превратил этот ответ в отдельную науку о том же самом.

Кафедры политической экономии появятся в большинстве европейских университетов меньше чем через сто лет после книги Смита. Название науки при этом ещё долго звучало иначе, чем сегодня: до конца XIX века дисциплину называли именно «политической экономией». Лишь в 1890 году кембриджский профессор Альфред Маршалл выпустил учебник под более коротким именем, «Principles of Economics», и слово «экономика» начало вытеснять громоздкое старое название. Многие историки экономической мысли считают, что короткое и нейтральное слово должно было звучать ближе к физике и математике, чем к политике. Так и прижилось.

Спор между тем, что объясняет рост, и тем, для кого он происходит, не закрыт до сих пор. Он вернётся в этой книге ещё не раз, и первый раз это случится уже в следующей главе, где тот же вопрос обернётся Великой депрессией и двумя мировыми войнами.

Проверьте на себе(5 минут)

Найдите любую свежую новость про пошлины, тарифы или программу поддержки отечественного производителя. Определите, на какой логике она держится: на меркантилистской — «мы теряем, если покупаем за границей» — или на рикардианской — «специализация выгодна даже более слабой стороне».

Спору из этой главы больше двухсот лет, но он идёт в новостях каждую неделю. Просто слова «меркантилизм» и «сравнительное преимущество» в них давно никто не произносит.

Три тезиса

— Теория почти всегда приходит объяснять то, что уже придумали практики. В этой главе так было дважды: сначала с фондовой биржей и первым пузырём, а потом ещё раз — с самым знаменитым примером самого Смита,