Экономика без диплома. Что я хотел бы знать о деньгах в восемнадцать - Ренат Фатуллин

— Богатство — не запас, а поток. Это то, что общество способно произвести и переработать, а не гора золота в подвале. Специализация и торговля этот поток увеличивают, причём торговля выгодна обеим сторонам, даже когда одна из них хуже другой абсолютно во всём.

— Как богатству расти и кому оно достанется — два разных вопроса, и ответ на один не закрывает другой. Экономика с XIX века пытается отвечать на оба сразу и по сей день не может решить, какой из них главнее.

Прошлая глава закончилась вопросом, который Маркс поставил, но не закрыл: кому в итоге достаётся пирог, который делают больше специализация и торговля. Полтора века экономисты спорили об ответе в книгах. В 1929 году отвечать начала сама жизнь, и ответ оказался куда грубее любой теории.

Раннее утро, очередь у входа в банк растёт быстрее, чем банк успевает открыть двери. Никто в этой очереди не видел баланс банка и не проверял его отчётность. Просто вчера закрылся банк на соседней улице, и слух долетел быстрее фактов. Через несколько месяцев такие очереди выстроятся по всей стране.

24 октября 1929 года на Нью-Йоркской бирже за один день продали около шестнадцати миллионов акций. Это был только первый обвал: индекс Доу-Джонса падал ещё три года и к лету 1932-го потерял почти девяносто процентов своей осенней стоимости. Предыдущая глава показала веру в то, что рынок сам находит равновесие. Здесь равновесия ждали три года, и оно не находилось.

Причина в механике, которая работает и сегодня. Банк держит наличными только часть вкладов, остальное выдал в кредит: подробно это устройство разберём в главе 8, здесь важен один эффект. Пока вкладчики верят, что деньги на месте, забирать их разом не идёт никто, и обычного резерва банку хватает.

Как только вера дрогнула хотя бы у части людей, за деньгами идут все сразу, и банку, у которого дела действительно были в порядке, не хватает наличности точно так же, как банку, у которого дела были плохи. Слух и факт с этого момента неотличимы друг от друга, как в стаде, которое понесло: неважно, был лев или нет, толпа станет настоящей опасностью в любом случае.

За 1930–1933 годы в США закрылось около девяти тысяч банков. Каждое закрытие разоряло не только вкладчиков: предприятия, которым банк выдавал кредит на закупки и зарплаты, теряли источник денег и сокращали людей. Уволенные меньше покупали, магазины и фабрики теряли выручку и увольняли ещё больше. Круг замкнулся сам на себя: к 1933 году без работы остался почти каждый четвёртый работник страны, а зарплаты у тех, кто её сохранил, упали на две пятых.

Правительство ответило тем, что казалось логичным по учебникам предыдущей главы: защитить отечественного производителя пошлинами. Закон Смута-Хоули 1930 года поднял пошлины на двадцать тысяч наименований импорта. Другие страны ответили зеркально, мировая торговля к 1934 году сократилась на две трети, а больной экономике эта мера не помогла ничем.

К 1933 году в Вашингтоне пришли к выводу, которого не было ни у Смита, ни у Рикардо: если банки, фабрики и покупатели одновременно перестали тратить и доверять друг другу, запустить круг заново способен только кто-то извне. Новый президент начал с недельной приостановки работы всех банков страны, чтобы навести порядок в отчётности, и с гарантии по вкладам, которая существует по сей день. Дальше пошли программы, нанимавшие безработных строить дороги, парки и плотины: государство впервые стало платить зарплату там, где частный бизнес платить перестал.

Как и с векселем в главе 1, и с биржей в главе 2, практика снова обогнала теорию на годы. Обоснование пришло только в 1936-м, когда Джон Мейнард Кейнс опубликовал «Общую теорию занятости, процента и денег». Идея звучала почти неприлично просто: если у экономики есть свободные руки, свободные станки и никто не готов тратить, потратить может государство — заняв деньги и вложив их в дело.

Кейнс иллюстрировал мысль намеренно абсурдным примером: пусть казначейство закопает бутылки с банкнотами в старых угольных шахтах, а частным компаниям разрешит откапывать их за плату. Рабочих мест это создаст не меньше, чем настоящая стройка, и с точки зрения экономики почти неважно, откапывают люди бутылки или строят мост. Абсурд был осознанным: если бесполезная работа лучше безработицы, то полезная работа за государственный счёт тем более имеет смысл.

За идеей стоит простой бытовой эффект, который сегодня называют мультипликатором. Доллар, потраченный государством на зарплату рабочему, становится его доходом; часть этого доллара он потратит в булочной, и она станет доходом булочника; часть той суммы булочник потратит у поставщика муки. Доллар расходится кругами, как камень по воде, и деньги, потраченные государством, расходятся по всей цепочке участников, а не оседают только у того, кому заплатили напрямую.

С этого момента государство перестало быть в экономике судьёй, который только следит за правилами игры. Оно стало игроком с собственным бюджетом, способным разгонять или тормозить общий счёт. Спор о том, где граница разумного участия, идёт в политике каждой страны до сих пор.

Если государство способно тратить, чтобы вытащить экономику из ямы, естественный следующий вопрос: что будет, если ему придётся тратить в разы больше, на войну? Ни у одной казны в истории не было в наличии денег на войну целиком, и перед каждым правительством вставал один и тот же выбор из трёх вариантов.

Можно поднять налоги и забрать деньги у населения сейчас: цена очевидна сразу, люди беднеют в этом же году. Можно занять: продать людям облигации и вернуть долг с процентом позже, и тогда цена сдвигается в будущее, доставаясь уже другому поколению налогоплательщиков. А можно напечатать: раздать новые, ничем не обеспеченные деньги, и тогда цена достаётся каждому, кто в этот момент держит сбережения в этой валюте, потому что на ту же сумму теперь можно купить меньше.

США во Вторую мировую войну использовали первые два способа почти без третьего. Военный бюджет вырос с полутора миллиардов долларов в 1940 году до почти шестидесяти миллиардов в 1945-м, это тридцатикратный скачок. Верхняя ставка налога на самые крупные доходы поднялась до девяноста четырёх процентов, а недостающее государство заняло у собственных граждан через военные облигации, которые