Жизнь в мире невидимом. т. 2 - Энтони Борджиа
«Видите ли, в чем дело, — попытался объяснить я сквозь смех, который вызвали слова Рут, — чтобы дать истинную картину этого мира, нужно говорить правду. Это очевидно и элементарно. Факт, что на земле в данный момент нет настоящих композиторов. Я заявляю это с полной ответственностью. Ныне живущие композиторы не достойны этого звания. Ты правильно заметил, Петр, все истинные мастера давно уже присоединились к нам здесь. Музыканты продолжают приходить к нам, но они оставляют на земле свои ужасные творения, и с теми, что приходит им на смену, будет то же самое.
Говорят, на земле все духовные откровения закончились. То же самое можно сказать и о настоящей музыке».
«Мы слышали об этом, — сказал Петр, — но неужели все действительно так плохо? Я имею в виду в музыке?»
«Да, это так. Я не преувеличиваю. Рут поддержит меня, потому что сама кое-что слышала. Роджер совсем недавно покинул землю. Ты когда-нибудь слушал то, что называют «современной» музыкой, Роджер?»
«Да, но не много. Я просто не выдержал».
«Мы время от времени слышим об этом, — заметил Петр, — но мы даже не подозревали, что все так ужасно. А что говорят обо всем этом наши любезные критики?»
«Замечательные вещи. Они превозносят это как творения великого гения и обманывают публику, заставляя ее поверить в то, что та или иная пьеса удивительно мелодична, в то время, как мелодичности в ней днем с огнем не сыщешь. И то же самое можно сказать о живописи. Вы просто не представляете, какая ужасная мазня приобретается за фантастические деньги для публичных выставок. Кошмар — это еще мягко сказано».
«Но как вы объясните то, что общество принимает все это?»
«Возможно, здесь две причины: некая форма умопомешательства или чудовищная мистификация. Принимают и ужасные картины, и отвратительную музыку. Это образ жизни на земле — культ всего отвратительного, уродливого и чудовищно безобразного. Этот яд просочился во все виды искусства».
«О, господи, — заметил Франц, — после того, что вы сказали, монсеньор, я рад, что мы подальше от всего этого».
Нас позабавило замечание Франца, потому что он оказался в духовном мире задолго до того, как в искусстве начался упадок. Петр Ильич тоже находился здесь уже довольно долгое время.
Петр подошел и встал рядом с Роджером, который продолжал изучение музыкальных партитур.
«Можно мне посмотреть это поближе?» — спросил он.
«Конечно же, мой дорогой, делай все, что тебе хочется, — ответил Петр, — здесь нет формальностей».
«Да, я знаю, сэр, монсеньор и Рут все время говорят мне об этом. Но я еще не привык».
«Это придет с опытом, — улыбнулся Петр, — начинай прямо сейчас».
«Вы знаете, они мне показывали этот мир, и все здесь так добры и любезны. Начинаешь чувствовать себя очень значительным человеком. Монсеньор и Рут потеряли из-за меня ужасно много времени».
«Не потеряли, Роджер, не потеряли, — ответил Петр. — Здесь никто не теряет времени. Здесь нет времени, чтобы его терять. Звучит двусмысленно, правда? Может означать все, что угодно».
«Ты должен кое-что знать, Роджер, — сказал я, беря одну из партитур. — Ты разбираешься в нотах?»
«Боюсь, не очень».
«Ну, что же, тогда ты, может быть, узнаешь эту мелодию?» — и я напел мотив, знакомый всему миру, что весьма позабавило Петра.
«Боже мой, — воскликнул Роджер, и это…»
«…из партитуры, которую держит в руках монсеньор», — закончил Петр.
Я передал манускрипт Роджеру, который перевел взгляд с нее на Петра, затем открыл первую страницу, прочитал название и имя композитора, и у него перехватило дыхание.
Франц с дивана наблюдал за происходящим. «Ну, что, Роджер, наконец-то ты открыл страшную тайну. Это отвечает твоим ожиданиям? Или ты ждал другого?»
«Итак, Роджер, мы обещали тебе сюрприз, и мы сдержали слово. А теперь нам пора. Поступило сообщение, что нас собираются навестить. Так что возвращаемся домой».
Мы поблагодарили Петра за гостеприимство, а Рут напомнила ему о новом скерцо. Он пообещал известить нас, когда оно будет звучать в исполнении оркестра и позвать нас, чтобы вместе послушать и посмотреть премьеру.
Пока мы возвращались домой, Роджер выразил свое удивление и восхищение тем, что можно так просто разговаривать и шутить с человеком, имя которого у всех на устах и в том и в другом мире.
«Франц-Йозеф так же знаменит, Роджер, — добавила Рут. — Это удивительный человек. Он написал более ста симфоний, когда жил на земле».
XIV. Два гостя
«Я заметил, — сказал Роджер, — что здесь не используются фамилии. Я не знаю ни вашей, ни Рут».
Мы возвращались домой после посещения домика в лесу, и наша беседа с друзьями-музыкантами, видимо, породила целую цепочку мыслей в голове нашего протеже.
«Ну, что тебе сказать, Роджер, — ответил я, — дело в том, что фамилии утрачивают свое значение в этом мире. Вновь прибывшему может показаться, что имена используются несколько бессистемно — на этот счет нет определенного обычая или порядка. Это всегда вопрос самой личности, а не ее семейной принадлежности.
Определенный порядок существует только в отношении имен чисто духовного происхождения — они образуются в соответствии с правилами. Каждое из них имеет определенное значение и не относится ни к одному земному языку. Такие имена присваиваются после того, как будут заслужены и получить их можно только через сущностей из высших сфер.
В том, что касается идентификации личности, возьми, например, Рут. Каждый человек здесь в округе и в других местах знает ее как Рут, это узнаваемое земное имя так же, как и многие другие.
Мое же — это скорее предназначение, чем имя, а на земле это духовный титул. Ты помнишь, я говорил о том, что у нас здесь нет званий. Тут нет нарушения правил, потому что титул монсеньор, который я носил на земле, используется сам по себе и не связан с моим именем. Так начали называть меня мои друзья на земле, хотя они называют меня и по имени тоже. Поэтому слово «монсеньор» обезличено как титул, но используется в качестве моего имени из практических соображений».
«Я заметил, что никто из вас даже не поинтересовался моей фамилией», — сказал Роджер.
«Правильно, потому что в этом нет необходимости. Ты уже известен всем как Роджер, как ты сам уже успел заметить».
«И то же самое касается Франца-Йозефа и Петра?»
«Абсолютно то же самое. Мы отбрасываем фамилии за ненадобностью. Важнее то, что