Убийство. Дубль первый - Валерий Георгиевич Шарапов

— Не потому ли сначала вырубил, а потом, спустя пару часов, повесил, что искал все это время веревку? Ее у него сначала не было. А Златоуста требовалось выключить…

— Ты, похоже, прав, — не очень уверенно ответил подполковник, медленно обведя своим «расходящимся» взглядом молчавших оперативников. — Только если есть нож, тело без сознания, зачем все так усложнять? Актеришко лежит, не сопротивляется! Пырнул в сердце, орудие убийства выбросил в реку. И все! Концы, что называется, в воду! К чему весь этот выпендреж? Висящего в петле скорей заметят, чем лежащего в овраге. Или у него и ножа в тот момент не было?

— Тут единственный вариант, — вставил Дозморов уточнение, словно предохранитель в схему. — Убийца именно хотел, чтобы висящего как можно скорей заметили. Чтобы обратили внимание. А это уже ритуал, психика.

— Еще момент. — Глушаков выдержал паузу на пару секунд. — Вахтера допросили? Кто когда возвращался вчера? Были ли особо припозднившиеся?

— Допросили, Никита Саныч. — Шакирьянов изобразил что-то типа обиды. — Особо задержавшихся не было. Эмиль Каримов вернулся за полночь, остальные все ночевали в санатории. Так, по крайней мере, доложил сторож, а он руководствовался наличием ключей на стенде. В полночь избушка была закрыта на клюшку.

— То есть ключей на стенде не было?

— Так точно.

— А как же Златоуст? Ведь он точно не вернулся в номер!

— Понимаете, — стал пояснять старлей, допрашивавший съемочную группу, — эти киношники — совершенно безалаберный народ, номера не закрывают, ключи на вахту не сдают. Уже были скандалы. А раз ключа на вахте нет, то и человек, стало быть, в номере.

Неожиданно на столе Глушакова «проснулся» телефон. Оперативники понимающе переглянулись.

— Глушаков слушает… Понял, товарищ полковник. Идем. — Положив трубку на рычаг, подполковник сжал кулаки. — Ну все, Осипенко вызывает. Дозморов, со мной! Остальные… что смотрим? Все по местам и работать! Носом землю рыть!

В принципе, всю его жизнь можно было представить как цепочку, составленную из необъяснимых поступков и сомнительных авантюр. Он всегда поддавался порыву, следовал за интуицией. Потом частенько оказывался в дерьме из-за этого, будучи не в силах толком сам себе объяснить, что его дернуло ввязываться в эту драку, склоку, неразбериху.

Аристарх боялся признаться самому себе, что благодаря пристрастию к подобного рода потасовкам он, собственно, и стал писателем. Помнится, лет пятнадцать назад, учась на третьем курсе филфака, кое-как сдав курсовую и в тысячный раз усомнившись в правильности выбранного пути, он брел по вечернему городу и рассуждал сам с собою о том, стоит ли по-булгаковски сжигать рукописи, над которыми он сидит ночами. И которые, по большому счету, никому не нужны.

Откуда взялась компания подвыпивших юнцов, он не заметил. Слово за слово, подковырки, откровенные оскорбления, мат…

Ему бы не отвечать, промолчать, ведь здравый смысл подсказывал — пацанва может урыть так, что мама не горюй… Но привычка, натура возобладала, страсть к авантюрам взяла свое, на попятную не пошел, хотя видел: юнцы были явно настроены на конфликт, даже более конкретно — на жесткое «гасилово».

Первого уложил прямым в челюсть, бросив что-то обидное типа: «А так не хочешь?» — от удара второго уклонился, толкнув того по инерции на ближайший столб и буркнув вдогонку: «Отдохни пока!»

Толпу это лишь раззадорило. В ход пошли стальные пруты, кирпичи, арматура со стройки… Когда запинывали лежачего, поначалу просветы сознания чередовались с провалами в бездну. Потом чередоваться перестали.

Очнуться заставил тошнотворный запах. Правда, глаза открыть не смог — что-то мешало. Тело разламывалось, ноги занемели, дышалось с трудом. Окончательно включиться в реальность помог истошный женский вопль:

— Люди добры-ы-е-е!! Что ж творится тако-о-е-е!!! Ой-ей-ешеньки! Раба божьего завалили-и-и! Господи, за что? Прости нас, грешны-ы-ых.

Аристарх взбрыкнул раз, другой. От резких движений что-то холодное полилось за шиворот. Кое-как разлепил глаза. То, что удалось разглядеть, потрясло: будущий писатель лежал, засыпанный и придавленный чем-то вонючим и скользким. Это вонючее и скользкое набилось ему в рукава, за шиворот и в штанины. Будучи завален пищевыми отходами и прочим пахучим барахлом, Белевич практически вынырнул из кучи мусора. Действительность оказалась ужасней и отвратительней гоголевского «Вия».

На него таращилась выцветшими от старости глазами и крестилась закутанная в шаль старуха.

Вокруг были совершенно незнакомые дома. По дороге ползли старые автобусы с незнакомыми номерами. Судя по всему, было утро. Сновали пенсионеры с сумками, подростки тусовались возле подъезда краснокирпичного двухэтажного дома.

— Бабушка, где я?

Как он оказался в одежде бомжа в помойке райцентра, за полсотни километров от Закаремска, остается для него загадкой до сих пор. Бабка сжалилась над его видом, пригласила к себе в дом, отпоила чаем.

На его счастье, у бабки оказалось богатое писательское прошлое.

Она познакомила одаренного студента с писательской и журналистской элитой города и области, его вскоре приняли в литературное объединение при писательской организации, помогли выпустить первую книгу, а потом и вступить в Союз писателей СССР.

Правда, это было потом, а поначалу пришлось полежать в нейрохирургии, перенести трепанацию черепа и пункцию спинного мозга. Жизнь, можно сказать, висела на волоске.

Выкарабкался, слава богу…

С тех пор не раз задумывался на тему, стоит ли в жизни поддаваться авантюрным импульсам или надо плыть по течению, кропая потихоньку один детективчик за другим…

К чему он вспомнил про этот, с одной стороны, нелицеприятный, с другой — судьбоносный, эпизод своей биографии? К тому, что вчера вечером, наблюдая с балкона за крыльцом санатория, увидел разгоряченного и озирающегося по сторонам Эмиля, выскочившего с танцев и ринувшегося по тропинке в лесную чащу. Походка у парня была такой, словно его чем-то напоили.

По пути парень что-то бросил в урну, Аристарху показалось, скомканный листок.

Парня и след простыл, а писатель Белевич все стоял на балконе, рассуждая о том, стоит ли спускаться к урне или, может, вернуться к печатной машинке и забыть про то, что видел только что. Ведь главное — синопсисы романов, которые он завтра планировал показать режиссеру, чтобы заинтересовать. Работы предстояло — непочатый край!

Какое ему дело до выброшенной кем-то в урну бумажки! Тьфу, мелочь!

И все же «мелочь» победила, перетянула одеяло на себя.

Через пять минут на тумбочке перед писателем лежал мятый листок, вырванный из блокнота, на котором аккуратно наискосок было написано: «Давай поговорим как мужчина с мужчиной! Сегодня в десять вечера приходи к беседке на берегу, ты знаешь, где это. Роберт».

Последнее слово выглядело чужеродным: и паста авторучки другая, и почерк. Явно было приписано кем-то другим.