Убийство. Дубль первый - Валерий Георгиевич Шарапов

— Верунчик, прекрати, — отмахнулась Зойка, чего раньше за ней не замечалось. — Мне одинаково плевать и на этого повешенного, и на этого Алена Делона. И… с высокой колокольни.

— Что тебя гложет, признайся, может, я чем-то помогу.

— Ничто меня не гложет, — отрезала с натянутой улыбкой Хмельницкая. — И даже если бы глодало, то ты ничем бы не помогла. Хандра не лечится, ты же знаешь! И успокойся.

— Но ты как в воду опущенная! У тебя обострился цистит?

— Не говори глупостей! Я же говорю тебе: хандрю!

Самое интересное, что Олег, супруг Зойки, кажется, знал причину этой самой хандры, но изо всех сил старался делать хорошую мину при плохой игре. Вероника чувствовала фальшь и всякий раз морщилась, чем раздражала всех за столом.

— Это же противно, — высказывала она мужу Игорю, оказавшись в комнате после столовой. — Как ты все это проглатываешь! Сплошная лажа! Я не понимаю, как можно так бездарно изображать благополучие, если…

— А что, — удивился он, пытаясь обнять супругу. — Я ничего не чувствую. Шутки, конечно, плоские, так они такими и были всегда. Не понимаю, чему ты удивляешься…

— Прекрати, — оттолкнула она его руки. — У меня желудок полный.

Но то, что случится за обедом сегодня, Вероника не могла никак предвидеть. Преснота и монотонность предыдущих дней с лихвой окупились такой головокружительной остротой, о которой она даже не мечтала!

Обыкновенный обед принес массу совершенно свежих впечатлений, взбодрил так, что домой Веронике расхотелось тут же.

Когда к их столику подплыла, словно баржа в океане, эта сексуально озабоченная шизофреничка Генриетта, сердце Вероники екнуло: что-то будет! Неспроста культмассовик склонилась над Хмельницкой, словно над близкой подругой, следовало ждать какой-нибудь подлянки.

Никогда раньше не подходила, а сейчас прямо как лиса из басни Крылова! И это тогда, когда сумочка этой растяпы Зойки, как обычно, свешивалась со стула, будучи не до конца застегнутой.

Шизофреничка нарисовалась как раз в тот момент, когда Вероника хотела предупредить подругу, которая, по своему обыкновению, плавала где-то не здесь, чтоб та держала ухо востро!

Каково же было удивление Вероники, когда шизофреничка, мастерски заболтав всех (вокруг же одни лохи!), беззастенчиво сунула в сумочку этой доверчивой растяпе конверт. В памяти тотчас всплыли подробности недавнего обморока подруги.

Это что, вторая серия?! Нет, второму обмороку не бывать! Просчитались, дровосеки!

Вероника самоотверженно кинулась на помощь подруге.

— Спокойно, Зойка, — шепнула она ей, перегнувшись через стол. — Эта швабра тебе только что что-то сунула в сумочку. А ты и уши развесила, как лохушка! Хватит клювом щелкать! Это провокация! Не доставай конверт ни в коем случае!

— Это опять конверт?

Чуть побледнев, Зоя Хмельницкая посмотрела на сумочку, увидела краешек конверта. И тотчас попыталась его засунуть подальше, спрятать, но в этот момент чья-то сильная рука выхватила конверт и подняла высоко. До Зои донеслось:

— Ну-ка, что тут у нас, посмотрим, посмотрим. — Незнакомый коренастый мужчина удалялся между столиками с конвертом, и Зоя не могла никак его задержать. Вероника тем более — она находилась по эту сторону стола.

Муж Зойки — Олег — заметил все слишком поздно, так как был чересчур увлечен в этот момент жареным окорочком.

Взгляд Хмельницкой тотчас прояснился, хандра слетела вмиг:

— Ты так и будешь сидеть, жрать, смотреть, как над твоей женой издеваются, уже не в первый раз, между прочим, — заорала она на мужа. — Конверт с фоткой уходит, дебил! Догнал и отобрал срочно! А то сейчас… все увидят! Вот будет абзац!

Олег сориентировался, сорвался с места, забыв вытереть пальцы и губы, и ринулся за ускользающим вором.

Такого накала страстей Вероника не видела, пожалуй, со времен известного фильма «Любовь и голуби», когда Василий вернулся к своей «Надюхе», и что ему там закатили жена с двумя дочерьми и соседкой.

Олег в несколько прыжков настиг вора, попытался повалить того и выхватить конверт, но в это время чьи-то сильные руки профессионально скрутили его самого, согнув буквой «зю».

— Вы не имеете права, — заорал он на всю столовую. — Он украл конверт у моей жены, я видел, выхватил из сумочки…

— Что украл? — громко поинтересовался рыжий капитан, материализовавшись, словно из воздуха, и тыча конвертом едва ли не в глаза Олегу. — Что выхватил? Договаривайте, Хмельницкий! У вас еще есть возможность признаться в содеянном.

И тут все услышали истошный крик Зойки:

— Молчи, дебил! Это провокация! У них ничего на тебя нет!

Видя, что задержанный не собирается ничего говорить, рыжий капитан подошел к Зойке, собираясь разорвать конверт:

— Может, тогда вы скажете, Зоя Павловна, что в конверте? Еще есть время. Совсем чуть-чуть, но есть.

Такой бледной и решительной Вероника свою подругу еще не видела. Не мигая та какое-то время смотрела в глаза капитана. Потом, усмехнувшись, негромко заметила:

— Ну раз лифчик французский уже был, то что остается? Наверное, трусики из Парижа. Вскрывайте, пусть вам будет стыдно.

Капитан разорвал конверт, вынул оттуда фотографию.

— Хороши трусики, — вырвалось у него. Показывая снимок всем присутствующим, капитан бросил Зое Павловне: — А вашего супруга мы задерживаем на сорок восемь часов.

Все увидели фотографию первого президента СССР. На несколько секунд в столовой возникла тишина, потом раздались робкие аплодисменты.

— Ты что-нибудь понимаешь? — вполголоса спросил супруг у Вероники. — Лично я ни бум-бум.

— Я могу сказать лишь одно, — ответила она, принимаясь снова за еду. — Кубик адреналина мне в кровь впрыснули. Встряска что надо! А то я совсем скуксилась.

— К Зое Павловне у меня никаких претензий, — говорил слегка в нос заведующий хирургическим отделением горбольницы, которого звали Владимир Александрович, крутя в пальцах ручку «Паркер». — Коммуникабельная, вежливая с сотрудниками и больными, обязательная, всю документацию закрывает вовремя, заявки на медикаменты подает.

Варчук смотрел в серые, близко посаженные глаза маститого хирурга, который по пять-шесть часов в день выстаивал за операционным столом, и пытался «договорить» за него то, что оставалось как бы за кадром.

«А тебе, дружище, ох как не хочется заниматься всей этой бюрократией, писаниной. Ты и взвалил на старшую эти горы бумаг, которые сам подписываешь не глядя, лишь бы скорей отделаться. А она тянет лямку, потому что привыкла, и ориентируется в этом, как в своем собственном кармане. У тебя есть нечто более глобальное — ты жизни спасаешь. Отказаться от заведования не можешь, поскольку за это идет приличная надбавка.

По большому счету ты, наверное, прав. Тебя все устраивает, и ты не хочешь ничего менять. И