Убийство. Дубль первый - Валерий Георгиевич Шарапов

Пальчики сняли, а что толку! Разве что на гирьке окажутся, но что-то капитану подсказывало, что гирьку Гибискус непременно протрет. Он ведь пообещал гиревику, что вернет машину!

Идем дальше. Сам краснолицый — чем не кандидат в убийцы? Так усердно тянет одеяло в сторону нефтяника — с чего бы? Опять же — гирька всегда под рукой. Машина есть! Накачанный — мама не горюй! Такой горы своротит, не то что какого-то Златоуста на березу, как игрушку на новогоднюю елку, нацепит. Легко! Правда, если сосуд в голове не порвется при этом.

Работает учителем физкультуры в одной из местных школ.

Проблема все та же — ни мотива, ни доказательств.

Заключение экспертизы не то что шокировало, оно ставило в тупик: земля, найденная в кармане куртки Эмиля, и почва из кадки с гибискусом на втором этаже санатория полностью совпадали по составу. На кадке с гибискусом также обнаружены отпечатки пальцев Лионеллы. Ее же кровь обнаружена на топоре, который нашли под кроватью Жанны Кияшко. И самое шокирующее — ее же отпечатки обнаружены на самом топоре. Как будто она сама себя убила.

Полный абзац!

Варчук говорил медленно, как бы взвешивая каждое слово:

— Итак, что мы имеем. В кадке… Лионелла что-то прятала, а подбросив потом записку в карман Эмиля, занесла туда и землю. Парень это видел сам через приоткрытую дверь туалета, и у него, подчеркиваю, нет никакого мотива оговаривать девушку, которую он… любил.

— Может, прятала, а может, наоборот, доставала? Мог Гибискус Лионеллу использовать втемную? — предположил Глухарь, обведя по привычке всех своим чуть косым взглядом. — Ведь это очень рискованно — рыть землю в кадке. В любой момент может открыться дверь какой-нибудь комнаты, и ты спалишься.

— Можно мне? — поднял руку Дозморов и, дождавшись кивка Глушакова, продолжил: — Рыться в кадке для женщины куда естественней, чем для мужчины. Не с этой ли целью Гибискус использовал Лионеллу?

— Принимается, — заключил Варчук. — А потом они что-то не поделили, и он убил свою подельницу. Или она сама себя зарубила… Чушь собачья! Отпечатки девушки расположены таким образом, словно она ударяла кого-то, но не себя!

— А что, если это она стащила топор с противопожарного щита? — предположил Шакирьянов. — Она точно была без перчаток, а убийца, который потом наносил ей удары, был в перчатках?!

— Твои соображения, Шакира, не лишены логики! — заметил Дозморов, потом, взглянув еще раз в заключение экспертизы, легонько ударил указательным пальцем по листу: — У меня в голове не укладывается, как они вообще могли оказаться сообщниками? Чем он ее зацепил? Как заставил работать на себя? Это из области фантастики.

— Что девушка нашла в Златоусте — понятно, — рассуждал Варчук, то повышая голос, то бормоча себе под нос. — Он артист, яркая личность, возможно, пообещал, что снимет ее в каком-нибудь эпизоде… Маловероятно, но, в принципе, допустимо. Лионелла могла вполне на это клюнуть. Потом вдруг Златоуста убивают. Девушка в шоке, даже говорит своему парню, что, наверное, тот его «грохнул». Как после всего этого она могла оказаться в стане Гибискуса? Того, кто убил артиста! И что было спрятано в кадке?

— Лионеллу, кстати, кое-кто в санатории называл Панночкой из «Вия», — заметил Дозморов и пояснил: — Это я к тому, что не все поступки фигурантов дела объяснимы сейчас, в процессе следственно-оперативных действий. Мы Лионеллу знаем… знали всего ничего, на какие поступки была способна… Чужая душа — потемки.

— Точно, — щелкнул пальцами Глушаков. — А я думаю, кого она мне напоминает! Что у Панночки на уме — черт его знает! Кстати, а что с пальчиками на записке, которую подкинули Гейману?

— Не все так быстро, коллеги! — Дозморов сделал успокаивающий жест. — Их буквально только-только сняли! Как только Эренбург что-то интересное найдет, сразу позвонит.

— Что с супругами Хмельницкими? — поинтересовался Глушаков. — Их поведение напрягает все больше и больше.

— Пока предъявить им нечего, — пожал плечами Варчук. — Обморок за обедом — не преступление. То, что действительно явилось причиной обморока, мы не нашли. Скорее всего, компромат надежно уничтожен. Эта идиотская версия с бюстгальтером не выдерживает никакой критики, но, увы, имеет право на существование. Я узнавал, ее подруга действительно жена дипломата и действительно сейчас в Париже. Уточнить про лифчик… простите, бюстгальтер, возможности никакой нет, сами понимаете.

— Выходит, что настроение у Зои испортилось в связи с пропажей лифчика, — предположил Дозморов. — Одно они не учли.

— Что именно? — почти все повернули головы к капитану.

— Никто не станет подсовывать конверт с вырезкой из журнала в сумочку. Это не компромат! Отдает откровенным школярством. Если в то, что модный бюстгальтер стибрили, я еще могу поверить, хотя и с натяжкой, то в остальной бред, я имею в виду подкидывание в сумочку вырезки из журнала, да еще глубокий обморок после этого, я никогда не поверю! Это классический дурдом! Этот факт их полностью разоблачает, хотя преступного умысла в этом нет. Лишь попытка скрыть правду.

— Подожди, подожди… Ты предлагаешь использовать это обстоятельство? — Варчук посмотрел на капитана с долей лукавства.

— Думаю, попытаться можно, — подумав, кивнул Илья. — Подтолкнуть их, спровоцировать. Возможно, придется переступить через какие-то моральные нормы, но…

— А без этого нарушения можно обойтись? — строго поинтересовался Глухарь. — Обязательно их нарушать?

— Увы, товарищ подполковник, — покачал головой Дозморов. — Но нарушим совсем чуть-чуть, я обещаю.

На столе Глушакова зазвонил телефон.

— Да, Глушаков… понял, Глеб, спасибо, — без особого энтузиазма поблагодарил майор эксперта. — Увы, янычары, пальчиков на записке, кроме как самого Геймана и уборщицы, не обнаружено.

— Жаль, жаль, — покачал головой Варчук. — Но я, в принципе, и не надеялся.

— Но есть и обнадеживающая новость. Судя по отпечаткам обуви, оставленным на месте преступления в лесу и под балконом санатория, это был один и тот же человек. И носит он обувь сорок третьего размера. Даже более — это модные туфли фирмы «Саламандра». Более того, когда он, я извиняюсь, подвешивал Златоуста, оттиски обуви в глине получились более глубокими.

— Только не тела Златоуста, а гирьки, — уточнил Шакирьянов. — Это же двухпудовочка!

— Осталось лишь осмотреть мужскую обувь в санатории.

Варчук явно не разделял оптимизма Глушакова:

— Если он не дурак, он давно от этой обуви избавился.

— Итак, подведем краткий итог. — Глушаков поднялся, хрустнул пальцами и прошелся вдоль окон кабинета. — Златоуст что-то видит, что вызывает у него подозрение, просит Геймана подвезти до ближайшего отделения милиции. Согласны?

— Видит он, скорее всего, тот самый стакан. — Дозморов в знак согласия кивнул и для большей убедительности изобразил, как преступник капал яд в компот. — Который убийца сперва накапал в компот,