Ночи беглеца - Джозеф Уэмбо

— Алло! — прохрипел он в перчатку. Услышав в ответ что-то невнятное, он перевернул трубку другим концом вверх. Женский голос произнес:

— Детектив Каттер?

— Да. Кто это?

Теперь ему показалось, будто его черепная коробка до краев заполнена горчичным газом.

— Я не вовремя позвонила?

— Нет, это день сегодня неудачный. Какой сегодня вообще день?

— Понедельник, четвертое февраля.

— А год?

— Я вам, кажется, помешала?

— Да нет, мне все равно надо встать поблевать. А кто вы такая?

— Меня зозут Брида Берроуз, — сказала она. — Я частный детектив, работала в полиции Лос-Анджелеса.

— Ну и чего вам от меня… О, черт!

Линн Каттер вывалился из кровати и в одних пижамных штанах (штаны были того психа, помешанного на боксе) заковылял в туалетную комнату, чувствуя себя так, будто пытается бежать под водой. Туалетная комната была огромного размера — больше, чем полицейский участок в Палм-Спрингсе. Добежать до унитаза он не успел, и его вывернуло наизнанку над огромной ванной с позолоченными кранами,

Линн немного полежал на прохладном кафельном полу, разглядывая цементный шов между плитками, который оказался у него прямо перед глазами, — таким этот шов, наверное, представляется таракану. Потом он с трудом приподнялся, вытер рот полотенцем с вышитой монограммой и взял параллельную трубку в виде кроссовки.

— Я умираю, — сказал он.

— Если хотите, я перезвоню через полчаса.

— К тому времени меня уже не будет в живых, — простонал он. — Послушайте, вы думаете, это так легко — говорить в тапочек? Чего вам от меня надо?

— Дело вот в чем, мистер Каттер, — начала она, но тут же решила, что это звучит слишком официально, и спросила: — А как вас зовут ваши знакомые?

— Нет у меня никаких знакомых. — Он почувствовал, как к горлу снова с бульканьем подступает какая-то

горечь. — Но мама зовет меня Линн. Передайте ей привет, когда увидите. А мне конец.

— Линн?

— Да, Линн! Я все знаю! Знаю, что Линн — необычное имя. Мэриону Моррисону тоже не нравилось, что у него девчачье имя, и он теперь Джон Уэйн. Ну и что? Вот что, мадам, может быть, вы все-таки скажете, какого дьявола вам от меня нужно в такую рань?

— Уже час дня, Линн.

— Дня, ночи — какая разница? Бог мой, имейте совесть!

— Я могла бы подъехать поговорить с вами? Надо обсудить одно дело. Это может пойти на пользу нам обоим.

Он помолчал, потом сказал:

— Не стоит тратить попусту бензин. Я не имею права участвовать в частных расследованиях — за это отбирают инвалидную пенсию, понятно?

— Да нет, не беспокойтесь, ничего такого я бы вам предлагать не стала, — сказала она. — Мы же с вами как-никак из одной команды. Оба полицейские.

— Были когда-то. Вы ведь больше в полиции не служите. Вы бывшая. Знаю я частных детективов, все вы такие. Бывшие.

— Ну нет, в душе я навсегда полицейский, — возразила она. — Давайте все-таки встретимся.

— Мне надо уходить, — сказал он. — Постойте, а откуда вы узнали мой телефон?

Он с трудом встал, пошатываясь, и подумал, не помочиться ли прямо в ванну.

— Скажу откуда, если вы согласитесь со мной пообедать.

— Что? Обедать? — Он только чуть повысил голос,

¹ Мэрион и Линн в английском языке, как правило, женские имена.

Джон Уэйи — сценический псевдоним знаменитого киноактера.

но в голове у него отдалось так, будто рядом взорвалась граната.

— Или, может быть, выпьем по рюмке? — настаивала она. — Давайте встретимся через час. В конце концов вы ничем не рискуете.

— Я буду в «Пекле», — сказал он, разглядывая пустую бутылку из-под коньяка, стоявшую на полочке около умывальника. Из всего, что произошло вчера, он отчетливо помнил только одно: эта, как ее там звали, выхлестала все, что было в доме, до последней капли. — Вам эта забегаловка понравится. Шумно и весело, как в Нью-Йорке. Ну, может быть, пока на этом кончим? А то что-то очень длинный получается разговор. Вроде войны в Ливане.

Когда наступило время бриться, Линн отказался от мысли подстричь усы и ограничился тем, что крепко стиснул в трясущихся руках хозяйскую электробритву и прижался к ней лицом. Легкое жужжание моторчика раскатилось у него в голове, как гул подземного ядерного взрыва. Он немного поводил лицом по бритве и решил, что сойдет.

Брида Берроуз была из тех людей, кто ухмыляется, когда их что-то раздражает. Чем больше она злилась, тем шире ухмылялась. Особенно широкой стала ее ухмылка однажды, когда во время патрулирования на бульваре Голливуд сутенер по кличке Умник Рик, сидя в своем «кадиллаке», сказал ей:

— Да разве я заставляю этих девиц на меня работать? Вот ей-Богу, нет. Клянусь покойной мамочкой. Крест на пузе!

И тут ему пришло в голову, что крест на пузе — это жутко шикарно. На ее пузе. Он протянул руку из окна машины и указательным пальцем, длинным, как ручка от метлы, с наманикюренным ногтем и двумя бриллиантовыми кольцами, начертил у нее на животе крест. Чуть пониже полицейской эмблемы. Как раз под левой грудью.

Ее ухмылка стала шириной с целый бульвар.

— Покойной мамочкой, говоришь? А ей одной в могилке не скучно?

Брида внезапно высоко подпрыгнула и с размаху обрушилась всей своей тяжестью на его протянутую руку, как каскадер вскакивает в седло, перемахнув сзади через круп коня. Его рука, опиравшаяся локтем на дверцу, превратилась в рычаг, и этим рычагом Рика подбросило вверх так, что его лиловая шляпа расплющилась в лепешку, прижатая к ыше «кадиллака». Напарник Бри- ды потом говорил, что кость треснула с таким звуком, будто ледокол пробивается сквозь полярные льды, только еще громче.

После этого Умник Рик месяца два не колотил ни одной из своих девиц. По крайней мере, левой рукой.

Жаловаться на Бриду Берроуз полицейскому начальству он не стал. Напарник всегда говорил ей: если очень захочется покалечить какого-нибудь засранца, это вообще-то можно, только смотри, чтобы этот засранец был сутенер, — тогда меньше риска, что он тебя заложит засранцам-инспекторам из управления.

Когда Линн добрался до гриль-бара «Пекло», тамошние завсегдатаи находились уже на полпути к полному блаженству. Это был маленький прокуренный ресторанчик с множеством закоулков для уединения. Стены его были отделаны ореховыми панетями, а кабинки — красным пластиком. Кормили здесь по большей части горячими бутербродами с мясом и чесноком, тах что человек, попавший сюда впервые, сразу же чувствовал себя как дома, в родной Индиане. За стойкой бара обычно восседали трое или четверо отставных