Ночи беглеца - Джозеф Уэмбо

Постоянные посетители «Пекла» очень любили анекдоты про полицейских и адвокатов. Например: «Пред-

ставьте себе, что вы шеф-повар на банкете в честь Саддама Хусейна, Муамара Каддафи и любого юриста по вашему выбору. У вас только две таблетки цианистого калия. Кого бы вы отравили первым, а кого вторым?» Обычно следует ответ: «Подложил бы обе юристу». Но здесь отвечали так: «Никого. Подсунул бы таблетки в карман юристу, сказал бы арабам, что он собирался их отравить, и посмотрел бы, как они будут варить его в масле, а потом отрубят голову». Публика в «Пекле» была злая.

Еще одна шутка: «Сколько нужно полицейских, чтобы спустить с лестницы заключенного в наручниках?» Ответ: «Ни одного. Этот козел сам споткнулся и упал».

И так далее.

Чтобы еще больше позабавить старых актеров, семидесятишестилетний хозяин ресторана Уилфред Шлепанец, когда-то игравший характерные роли — он хвастался, будто был дублером Рональда Рейгана в фильме «Флотские дьяволы», — наклеивал на зеркало позади стойки плакатики с мрачными шуточками в том же духе. Сегодня это был отклик на недавнее сообщение в газетах о трех случаях перестрелок в Лос-Анджелесе с участием полиции: всякий раз полицейские ссылались на то, что пострадавший якобы «вынул из кармана какой-то блестящий предмет», в ответ следовал выстрел на поражение, а потом «блестящий предмет» оказывался металлической расческой. На одном плакатике было написано: «Хочешь на тот свет — причешись», на другом — «Полиция против расчесок — 3:0».

Войдя в ресторан, Линн Каттер не стал разглядывать ни плакатики на зеркале, ни посетителей. Он направил-¹ ся прямо к Уилфреду Шлепанцу и сказал:

— Шотландского. Двойную.

Даже в самые жаркие летние дни старый актер всегда стоял за стойкой в шелковом шейном платке и рубашке с длинными рукавами. Он налил виски, потом, увидев, как Линн проглотил его одним духом, тут же налил еще и спросил:

— Ну как, полегчало? Повторить?

— Ни за что, — ответил Линн. Впрочем, вторую рюмку все-таки выпил.

Шлепанец убрал бутылку, но Линн сказал:

— Еще одну. Только теперь «Чивас». А то в этой бутылке у тебя что-то вроде растирания для лошадей.

Шлепанец не обижался, когда кто-нибудь нелестно отзывался о его выпивке, кормежке или качестве обслуживания. Он вообще редко обижался — не зря он тридцать девять лет обивал пороги киностудий.

— Гульнул вчера, Линн? — спросил Шлепанец, обращаясь к стенным часам. Он всегда так делал, потому что считал свой правый профиль особенно фотогеничным. В часы был неизменно нацелен и мундштук с сигаретой, постоянно зажатый у него в зубах: эта привычка появилась у него после того, как однажды на кинопробах ему сказали, что он больше похож на Франклина Рузвельта, чем сам Ральф Беллами в фильме «Рассвет в Кампобелло». На голове Шлепанец носил черную накладку, точь-в-точь как у Берта Рейнолдса, только тот стал носить ее намного позже. Без нее Шлепанец был похож не столько на Франклина Рузвельта, сколько на Бенджамина Франклина; во всяком случае, в пристрастии к женскому полу он не уступал легкомысленному ученому и не пропускал ни одной женщины, даже если она была ровесницей электричества. Поэтому пенсионерки, еще сохранившие остатки кокетства, любили в послеобеденное время заглянуть в «Пекло», чтобы выпить по коктейлю.

— Еще как гульнул, — выговорил наконец Линн. — Не могу понять, почему это я до сих пор не подцепил СПИД. Вчера я ушел не один?

— Похоже, в голове у тебя затемнение не хуже, чем в Лондоне во время бомбежки, — сказал Шлепанец, обращаясь к часам. — Неужто не помнишь?

— А с кем? Сиськи-то хоть у нее были?

— Сиськи? Кажется, были.

— Ну, слава Богу, — сказал Линн. — А то у меня перед глазами почему-то все время стоят какие-то усы.

— Усы у нее тоже были, — сказал Шлепанец. — Я даже подумал: никак теперь тестостерон стали продавать без рецепта? Ну и рожа — страшнее всех трех ведьм из «Макбета». Я бы ни за что не клюнул — пусть мне лучше в штаны рыжих муравьев напустят. Ты предохранялся, надеюсь?

— Еще бы, — соврал Линн: начиная с того момента, как был допит коньяк, он не помнил решительно ничего. — У меня спецпрезерватив — пришит наглухо, так что не снимешь. С гарантией на год, как холодильник.

— Правильно. Когда ложишься с кем-нибудь, надеть намордник не забудь, — срифмовал Шлепанец.

— Что верно, то верно, — согласился Линн. С ними держи ухо востро. Боже, как голова разламывается!

— Но волосы у нее были красивые, — сказал Шлепанец, обращаясь к часам. — Как у Риты Хейуорт в «Тильде». Я тебе не говорил, что мне чуть не досталась в «Тильде» роль со словами?

— Говорил, — буркнул Линн. — Ты об этом всем и каждому твердил еще тогда, когда Джимми Картера выбрали в президенты.

— Ах, Рита! — задумчиво произнес Шлепанец, и стало ясно, что теперь его не остановить: его уже окутал тот золотой туман, в который так любят погружаться актеры. Особенно актеры-неудачники. — Вот это была женщина! Про нее говорили, что когда она заводит машину, заводятся все, кто только есть поблизости.

— Послушай, Уилфред, у тебя нет аспирина? — спросил Линн, тоже обращаясь к часам: пример был заразительным.

— А еще говорили, как узнать тех, у кого было с ней свидание: у них все колени в мозолях и ссадинах, — продолжал Шлепанец. — Я бы рассказал тебе, что услышал от нее однажды на съемках, только ты все равно не поверишь.

— Я тебе всегда верю, Уилфред. Я даже косоглазой Сьюзи верил, когда она мне клялась, что любит только меня.

— Жаль, ты по молодости не помнишь, какие роскошные тогда были кинотеатры, — сказал Шлепанец, вынув изо рта мундштук. — Настоящий золотой век.

— Да где уж мне… Тебя послушать, я еще и на горшок ходить не выучился. Мне, между прочим, стукнуло сорок пять. А моей печени и вообще девяносто, так что она, наверное, все это помнит. Уилфред, умоляю, дай мне аспирина!

До Шлепанца, кажется, наконец дошло, что у Линна Каттера болит голова.

— Аспирина не держу, — сказал он. — Выпей еще — пройдет.

И он налил рюмку. Линн возражать не стал.

В разговор вмешался еще один старый актер — звали его Реджиналд Орландо, и он изо всех сил старался подражать Джилберту Роланду, но безуспешно.

— Да, вот было времечко, — сказал он. — Я помню Лона Чани в «Горбуне собора Парижской Богоматери» — он испортил