Ночи беглеца - Джозеф Уэмбо
Раздевшись, она переползла через всю кровать к изголовью. Наверное, совсем ничего не соображает. Бедняжка! А какие крепкие икры!
Ему захотелось сказать ей что-нибудь приятное, и он в конце концов выговорил:
— Какая прекрасная кожа — я думал, такая только у слив бывает.
Она вдруг открыла глаза, посмотрела на него в упор и произнесла:
— Линн?
Это прозвучало так, будто она хотела сказать: «Линн, какого дьявола вы тут делаете?»
Он заполз под простыню поближе к ней. Как гремучая змея. Как скорпион. Как гнусный тарантул’.
Она выглядела такой жалкой и беззащитной! Шелковистые волосы песочного цвета рассыпались по подушке. Влажные синие глаза были полузакрыты, а влажные губы полураскрыты. И эта проклятая родинка чуть вздрагивала у самого уголка рта!
А Мишель Райт пела таким сексуальным голосом:
Ты поймешь, что это всерьез.
Когда мы окажемся в мире грез Бок о бек, мой милый, с тобо-о-ой.
«Ладно, я только один раз поцелую эту родинку. В крайнем случае два раза, — пообещал он себе. — Ну, дотронусь до нее языком, и все». Он просто должен это сделать! Он не виноват! Не виноват! Это все чертова сладко-горькая шоколадная родинка!
16
Беглец затолкал Линна головой в гроб. Рыча и скрежеща зубами от ярости, он плясал на крышке гроба, пока у Линна не затрещали шейные позвонки. Потом беглец принялся лупить его по физиономии, потому что вдруг оказался внутри гроба вместе с Линном и этим сучьим ирландцем Денни О’Доулом. Хозяин похоронного бюро ходил вокруг гроба и осыпал его жареной кукурузой, а вдова Денни О’Доула лежала тут же без чувств, и над всем этим непрерывно гремело кантри!
Линн проснулся только после третьей пощечины
— О-о-о! — простонал он.
Брида была в юбке и, как ни странно, в туфлях, но < юлой грудью. Сидя на нем верхом, она лупила его по физиономии.
Радио у изголовья так никто и не выключил. «Любовь ее вернет», — пел Роб Кросби, а она в это время колошматила его без всякой жалости.
— Грязный, развратный, пбдлый сукин сын! — вопила она.
— О-о-о! — взвыл он, еще толком не проснувшись и лаже не пытаясь сопротивляться.
Она, раскрасневшись, продолжала отвешивать ему ющечины. Голова его моталась по подушке из стороны в сторону. В конце концов он, собравшись с силами, приподнялся и столкнул ее с себя на кровать, откуда она скатилась на пол, потому что не совсем еще протрезвела.
— Я тебя прикончу, подонок гы мерзкий! — выкрикнула она, и он сразу подумал: пушка! Он видел — у нее в сумочке пушка!
Он в отчаянии огляделся, но сумочки нигде не было йедйо. Тут он сообразил, что она, наверное, осталась в
машине. Слава Богу!
Вскочив на ноги, она снова развернулась и съездила его по уху. В голове у него зазвенело.
— Перестань меня бить! — завопил он, слабо пытаясь увернуться. Но она исходила злобой, пена выступила у нее на губах и стекала на эту проклятую родинку, из глаз летели синие искры. Она огляделась — чем бы раскроить ему череп, схватила торшер, но Линн вырвал его, швырнул Браду на кровать, а сам упал сверху. Кровать под ними ходила ходуном, как желе в тарелке, а ее малиновые соски мелькали у него прямо перед глазами.
— Прекрати! — крикнул он, сполз наконец на пол и как был голый побежал на четвереньках, по-скорпи- оньи, в сторону этой безобразной о~ромной ванной. Добравшись до нее, он захлопнул за собой дверь и задвинул задвижку.
В спальне наступила тишина, и он подумал: «Не ина-
че как пошла за пушкой!» Он огляделся, но в ванной было одно-единственное окно в виде дурацкой узкой щели для вентиляции. Через такое окно он не смог бы протиснуться даже в те времена, когда еще не растолстел. Выхода нет!
Послышался какой-то шум. Похоже, она упала. Он крикнул:
— Брида! Давай поговорим!
Ответа не было.
— Брида! — завопил он во весь голос, хватаясь за телефон-кроссовку. — Что же мне теперь, спасателей вызывать?
Ответа по-прежнему не было.
Он обмотался полотенцем и отпер дверь. Не хватало только, чтобы его нашли голым и мертвым, как в той дурацкой книжке.
— Брида!
Брида неподвижно, как каменная, сидела спиной к нему на стуле у окна и смотрела на улицу. Она была уже одета, но все еще тяжело дышала.
— Брида, — тихо сказал он, — я, кажется, понимаю, почему ты на меня сердишься, но, честное слово, я просто перепил! Я не соображал, что делаю!
Не повернув головы, она произнесла:
— Ты самый гнусный, мерзкий и отвратительный тип, какого я только знаю.
— Ну, не так уж я плох, — возразил он.
— Ты меня изнасиловал, — тихо сказала она.
— Что-о?
— Изнасиловал. Я на тебя в суд подам, грязный извращенец!
— Изнасиловал? Никого я не насиловал! Я просто уложил тебя в постель, потому что ты была пьяная! Какого черта, я тоже был пьяный! Если бы я был не пьяный, я сообразил бы, что укладываю тебя не в ту постель, вот и все. Изнасиловал! Скажешь тоже! Да что ты, в самом деле!
Все еще не поворачивая головы, она сказала:
— Я заплачу тебе, как обещала, но потом я не желаю больше видеть твою поганую рожу.
Он взглянул на часы. Три часа ночи. Время похмелья. Все человеческое горе, все страдания всегда начинаются в три часа ночи после выпивки.
— Брида, — сказал он, — ни ты, ни я еще не протрезвели. Не надо бы сейчас выяснять отношения.
Она наконец-то повернулась, и он увидел, что лицо у нее белое, как фарфор, и залито слезами. Тут он в самом деле почувствовал себя насильником!
— Как ты мог такое сделать? — всхлипнула она.
— А ты знаешь, что я сделал? Поцеловал твою родинку. Вот что я сделал, и больше ничего. Да я больше ничего и не мог сделать. Конечно, мне еще много чего хотелось, только я был слишком пьяный. Я всего-навсего поцеловал твою родинку — раза три. И потом отрубился.
— Что-что поцеловал?
— Вон ту родинку у тебя на губе, — сказал он. — Сил нет как мне хотелось ее поцеловать с той минуты, как я тебя увидел.
Его шатнуло, и он сел на кровать. Кровать булькнула.