Джули Чан мертва - Лианн Чжан

От этого допроса меня начинает трясти. И следующие слова вырываются сами собой:

– Я под подозрением?

– Я просто выполняю свою работу. Большинство этих вопросов – стандартная процедура.

Она смотрит мне прямо в глаза.

– Если только нет признаков насильственной смерти.

У меня расширяются глаза.

– Насильственной смерти? Разве это не передозировка?

– Поскольку вы не знали о какой-либо зависимости или проблемах с наркотиками, нам, возможно, придется провести вскрытие, чтобы это подтвердить.

Черт. Вскрытие делать нельзя. А вдруг выяснится, что это на самом деле Хлоя? И что тогда будет со мной?

– Не хочу вас пугать, я не говорю, что здесь есть преступный умысел, – продолжает она. – Мы просто хотим убедиться…

– Я соврала!

– Простите?

– Я… – У меня перехватывает горло. Меня так накрывает, что я всхлипываю, заикаясь. – Я соврала. У нее действительно были проблемы с наркотиками.

Что я вообще несу? Что я делаю? Но остановиться уже не могу. Я отчаянно пытаюсь замести следы. Я не хочу попасть в неприятности.

– Я привыкла ее прикрывать и… соврала по привычке. Простите.

Слезы текут по щекам, капают с подбородка тяжелыми каплями. Я не понимаю, от чего именно – от горя из-за смерти сестры, от страха разоблачения или от вины за то, что я так стремительно шагаю по этому пути лжи. Наверное, от всего сразу. В этом приступе паники первая ложь словно что-то сломала внутри меня, сорвала шлюзы. Меня подхватило течением, и сейчас я уже не могу выбраться.

– В последнее время у нее были серьезные проблемы. Ее поймали на краже на работе, ее могут уволить, у нее нет ни поддержки, ни семьи. И однажды она сказала, что еще в школе к ней домой вызывали полицию, потому что она была склонна к суициду.

Полицейская записывает каждое слово. Я прерываюсь на сбивчивые всхлипы. Целая история одной проблемной девочки. Образец отклонения от нормы. И все это – правда. Может, поэтому слова так легко слетают с губ. Быстро, без раздумий. Может, я давно хотела выговориться, просто ждала, чтобы кто-то спросил. Чтобы кто-то выслушал.

– Я видела, что она потеряна, безнадежна, в глубокой депрессии, будто просто плывет по течению. Я думала, если дам ей где-то пожить, ей станет лучше. Но я не подумала… Забыла про свои лекарства, и теперь она мертва! – Я снова вскрикиваю. – Я так виновата! Что мне делать? Я все испортила! Я все, к чертям, испортила!

Я действительно отравляю всех своим существованием. Почему я все время вру? Что со мной не так?

Горло сжимается. Воздух с трудом проходит в легкие. Кончики пальцев покалывает. В глазах вспыхивают искры.

– Все в порядке, – сотрудница полиции кладет руку мне на спину. – Дышите. Не нужно больше ничего говорить. Все ясно.

Я всматриваюсь в ее лицо. Когда ловлю ее взгляд – влажный, полный сочувствия, – я понимаю, что мне все сошло с рук. Она приняла мои слова за правду, проглотила их без остатка.

Она верит мне.

Она верит, что я – Хлоя.

Кольцо, которое я все это время сжимала в кулаке, нагрелось от тепла моей ладони. Я надеваю его на указательный палец. Оно скользит легко, без сопротивления, будто всегда принадлежало мне.

– У вас есть кто-то, с кем вы можете остаться сегодня, чтобы не быть одной?

– Родители.

Слова выходят сами собой, без запинки. Будто душа Хлои вселилась в меня, потянула за мышцы лица, подействовала на голосовые связки.

Парамедики выходят с носилками. На них – Хлоя, тело накрыто, лица не видно. Ее уносят. Она исчезает за дверями лифта. Вот и все. Ее больше нет.

Полицейская остается, тихо говорит, что ей нужно переписать данные с удостоверения личности. Дата рождения, адрес, все остальное.

Она доводит историю Джули Чан до конца.

И кладет начало моей.

На ночь я снимаю номер в отеле.

Как в тумане, принимаю душ. Горячая вода бьет по голой коже, струи стекают по бедрам, пар поднимается вверх. Шампунь пахнет персиком и грушей Бартлетт. Запах пропитывает волосы и кожу, становится приторным, тошнотворно сладким, как переспелый фрукт. Почти гнилой. Как… тело Хлои.

Я резко сжимаю губы, задерживаю дыхание, но запах уже проник в нос, спустился в горло, начал обволакивать все изнутри, как густой сироп. Меня выворачивает, я в панике смываю шампунь. Из-за моих поспешных действий пена стекает по лбу и попадает под тонкую кожу века, в глаз, жжет, щиплет. Я брызгаю водой, тру раздраженную кожу. Но ничего не проходит. Ни жжение, ни запах.

Запах Хлои.

Хлоя. Хлоя. Хлоя.

Я вываливаюсь из душа, с пеной в волосах, заворачиваюсь в полотенце. Стою, дрожа, как мокрая собака, прокручивая в голове все свои ужасные слова, произнесенные за последние часы.

Моя сестра умерла, моей близняшки больше нет, и все же…

Я украла ее жизнь.

Заняла ее место.

Забрала все, что ей принадлежало.

Кольцо, которое я надела раньше, вдруг кажется слишком тугим, слишком горячим – напоминание о моем преступлении, обжигающее доказательство моей жестокости. Я срываю его с пальца и бросаю в сторону. Оно со звоном прыгает по плитке куда-то в сторону, куда именно – я не вижу.

Почему я решила, что мне это сойдет с рук? Обмануть не слишком сообразительную сотрудницу полиции – одно дело. Но обмануть весь мир? Люди, которые знают Хлою, обязательно меня разоблачат.

Ван Хейзены.

А если они поймут, что я не их дочь? Если обратятся в полицию? Меня посадят? В штате Нью-Йорк есть смертная казнь?

И Хлоя. Даже если она меня использовала, даже если ей было на меня наплевать, она все равно была моей сестрой. Родной кровью. Как я могла поступить так? Какой ужас. Какая глупость.

Что со мной, черт возьми, не так?

О боже. О боже. О боже.

Я забираюсь в кровать, мокрые волосы сохнут на белых простынях. Сворачиваюсь клубком, рыдаю – одна, до ужаса напуганная. Я молюсь, чтобы все это оказалось кошмаром. Чтобы я уснула, проснулась и все было как прежде. Хлоя жива, и я не скрываю ее смерть.

Не знаю, сколько я плачу, прежде чем проваливаюсь в сон, измотанная всем произошедшим.

* * *

Меня будит пронзительный звук уведомлений. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Звонок.

Мой – то есть Хлои – телефон соскальзывает с тумбочки и с глухим стуком падает на пол.

Я смотрю на экран. Кто-то пытается дозвониться до Хлои. Я натягиваю подушку на голову, пытаясь заглушить раздражитель. Один вызов обрывается