Царь Скорбь - Джо Хилл

Присланная матерью принести чай, она осталась в библиотеке, воспользовавшись приглашением Колина, указавшего ей взглядом на свободное кресло.

– Хотя сами же его и выдумали. Доктор Уиттен считал, что Филипп попросту сыграет роль увеличительного стекла, фокусирующего целенаправленное бессознательное участников. И что же? К осени 1972-го Филипп проявлялся на каждом сеансе. Тогда в отделе девятнадцать – в подразделении Вооруженных сил США, занимающемся психологическими изысканиями, – сочли, что сей феномен требует дальнейшего изучения, и поручили мне, в то время их штатному научному сотруднику, воспроизвести эксперимент Уиттена. Нашим духом стал некто Элвуд Хондо, казненный на электрическом стуле после того, как задушил нескольких юношей во Флориде. Была у меня гипотеза, что реакции убийцы окажутся более агрессивными, а следовательно, более явственными…

– Выдуманный убийца, – протянула Донна. – То есть вы выдумали маньяка, подумав, что его дух нашумит, набуянит сильнее.

– Ну, дух чересчур учтивый, чтоб лишний раз позвенеть цепями, нам уж точно не требовался, – откликнулся Луэллин. – Спроси любого из романистов, они подтвердят: непостоянная, буйная личность – лучший движитель сюжета.

Проектор затрещал, и Колин выключил свет. На опущенном экране вспыхнул яркий квадрат. Поначалу изображение оказалось расплывчатым, но Луэллин подкрутил что-то в проекторе, и картинка вмиг обрела четкость.

Вокруг складного карточного столика тесно сгрудилось полдюжины мужчин и две женщины. Луэллина Артур узнал сразу, хотя тот носил опрятные темные усики, а одет был в плотную бордовую водолазку, такой же символ эпохи, как лавовые лампы и диско. Военных мундиров из мужчин не носил никто. Один, чернокожий с мощным бычьим загривком, щеголял в зеркальных темных очках, хотя вся группа находилась в закрытом помещении, причем, видимо, без окон. Головы женщин – под пятьдесят, а может, и малость за пятьдесят – украшали прически, будто прямиком из «Семейки Брейди»[29]. Все они…

…легонько касаются кончиками пальцев столешницы. От края до края стены позади них тянутся невысокие белые книжные полки, битком набитые всевозможными справочниками. На полках стоит катушечный магнитофон; бобины с пленкой неторопливо вращаются. Очевидно, как правило, эта комната служит для инструктажей, но сегодня около трех десятков голых металлических кресел сложены и сдвинуты вбок, к стене.

Некоторые из сидящих за столиком о чем-то переговариваются друг с другом, как будто собрались у кого-нибудь в пригороде, выпить по коктейлю-другому в узком кругу. Общую болтовню перекрывает звонкий, озорной голос Луэллина:

– Капрал Хондо? Элвуд? Ты нынче с нами? У меня тут целая папка восхитительно грязных снимков. Будешь хорошим парнем, не откажешься постучать, покажу хоть все.

– Постучи! – вопит одна из женщин.

– Давай, Элвуд, уважь нас, постучи хоть пару раз! – присоединяется к ней один из мужчин.

– Давай, Элвуд, – поддерживает его чернокожий в темных очках, – ведь хочешь же поглядеть, что там, в папке! На одной какой-то тощий белый парень рукоблудит. Тебе понравится, точно.

Луэллин из семидесятых раскрывает папку, переворачивает один из лежащих внутри фотоснимков лицевой стороной кверху, но камера зафиксирована под таким углом, что изображения не разглядеть.

– Хочешь взглянуть на одну в качестве аперитива? Погляди, дорогой, порадуй взгляд. Если понравится, у меня в папке множество куда лучших. Но если хочешь поглядеть остальные, придется тебе отозваться. Давай, выдай нам старый добрый стук по столу, скажи «привет»!

Одна из женщин во весь голос затягивает «We Are the Champions». Песню один за другим подхватывают еще несколько человек. Стоит им пропеть около половины первого куплета, стальной складной стул у стены опрокидывается, с громким лязгом падает на бетон, и…

Донна, пронзительно взвизгнув, едва не свалилась на пол вместе с собственным креслом. Артур, сидевший прямо за ней, поспешил подхватить ее, а Колин захохотал, будто мальчишка на первом из спусков громадных «русских горок», опьяненный нарастающей скоростью. Между тем на экране…

…разгулявшаяся восьмерка озирается по сторонам. Хоровое пение расстраивается, умолкает… однако пару секунд спустя поющие вновь, громче прежнего, затягивают: «WEEEeeeEEE’LL KEEEEEEEEP onfffIIIIIIIIGHTIN»…

От стены с грохотом отлетает еще один складной стул, а за ним еще один. Оба, лязгая сталью, поочередно падают на бетон пола. Еще стул взлетает в воздух, словно подброшенный чьей-то рукой. За первым стулом взлетает второй. В конце концов некая сила подкидывает кверху всю стопу стульев. Луэллин и женщины за столиком разражаются маниакальным хохотом. Чернокожий в темных очках начинает убирать со столешницы руки, но под предостерегающим взглядом Луэллина вновь опускает кончики пальцев на столик. Собравшиеся вертятся, ерзают, не сводя глаз с падающих складных стульев. Один из стульев сам собою раскладывается, начинает шагать по комнате, будто гусеница, сдвигая и раздвигая ножки…

И вдруг участники сеанса нетвердо поднимаются на ноги. Встать им приходится поневоле, иначе придется оторвать от столика кончики пальцев, так как карточный столик отрывается от пола, пьяно покачивается в воздухе. Кто-то испуганно вскрикивает…

– Вот тут лично я бы убрался оттуда на хрен, – признался Ван.

– А я – нет, – рассудила Гвен.

Мерцание экрана, отражаясь в ее очках, превратило линзы в пару кружков зыбкого, призрачного света.

– Я бы, наверное, шагу оттуда не сделала. К типам вроде этого Элвуда Хондо спиной поворачиваться не стоит.

– Он же выдуманный, – напомнил ей Артур.

– Но стол-то поднял и стульями вон как швыряется, – пробормотала Гвен. – Прилетит по башке таким стулом, я думаю, сотрясение мозга заработаешь настоящее. Самое что ни на есть.

Столик, грохнув о бетон ножками, опускается на пол. Развеселые гуляки, собравшиеся на сеанс, с радостными возгласами усаживаются по местам. Чернокожий в темных очках ежится, словно только что стал свидетелем на редкость кровавого, изуверского акта насилия.

Тут, в свою очередь, начинает чудить катушечный магнитофон на книжных полках за спинами собравшихся. Одна из массивных кнопок глухо щелкает, катушки прекращают вращение. Соседняя кнопка с таким же щелчком утопает в панели. Катушки, визжа, отматывают пленку назад. «Щелк!» – срабатывает еще кнопка. Катушки останавливаются. Последняя кнопка резко, едва ли не с грохотом, опускается книзу, и магнитофон начинает играть.

Из динамика, набирая громкость, раздаются голоса собравшихся на сеанс гостей, тянущих строку из песни «Куин»:

– BA-A-A-A-A-A-AD MISTAKES!

Щелкает кнопка «Стоп». Катушки с визгом мотают пленку назад, останавливаются, и магнитофон повторяет:

– BA-A-A-A-A-A-A-A-AAD MIISTAAKES!

Щелк, вз-з-з-ззз, и снова:

– BA-A-A-A-A-A-A-A-A-A-A-W-W-D MIISSSTAAAKES!

Слова эти повторяются вновь и вновь, всякий раз чуть медленней прежнего. Слаженный хор сливается в один голос – басовитый, тягучий:

– BA-A-A-A-A-A-A-A-AW-AW-AW-AWW-DMII–I-ISTAAA-AAA-ACHES…

Катушки визжат, щелкает кнопка, и снова пение:

– I’VECOMETHROUGH…

Вз-з-з-ззз, и-и-и-и, ЩЕЛК.

– I’VE…

– COME…

– THROOOOOUGH…

Пленка начинает проигрываться задом наперед, на высокой скорости, порождая звук наподобие визгливого истерического хихиканья. Мало-помалу хихиканье перерастает в нечто новое. Возможно, в смех… в нездоровый,