Дневники барона Эдуарда Толля. Русская полярная экспедиция 1900–1902 гг. - Эдуард Васильевич Толль

В 9 часов нашел густой туман, пришлось изворачиваться между сгустившимися льдинами, причем часто было невозможно избегнуть ударов форштевнем об лед, что доброй «Заре», вернее, старому Harald Haarfager, было милым воспоминанием о юношеских плаваниях в гренландских водах: он либо раздвигал лед, либо разбивал его с неизменной силой. Один раз мы таранили средним ходом одну льдину, но пришлось дать задний ход и затем обойти ее. Таким образом, мы бродили во льду около 2 часов, но сейчас, в полночь, опять идем полным ходом, так как туман рассеялся и лед плавает лишь отдельными кусками. Время от времени «Заря» содрогается, налетая на льдину, потому руль все время приходится перекладывать, чтобы уклоняться от льдин. Идем 5 узлов. Температура воды все еще выше 0 °C, только что была +1,8°. Приходится думать, что Карское море открыто!

Среда, 26 июля (8 августа) на «Заре». В Карском море. В 1 час ночи еще шли очень хорошо; в 3 часа я слышал, как мы наскочили на лед; Коломейцев говорил мне, что Колчак, очень точно державший курс на NO, наскочил на льдину, но вскоре удачно от нее освободился. В 6 часов утра я опять проснулся от сильных толчков. Встал и поднялся на мостик; мы шли в довольно плотном плавучем льду вдоль ледяного поля, состоявшего по краю из старого грязного льда. В 8 часов туман стал очень густым. Я был за то, чтобы обойти поле с юга, но Коломейцев говорил, что ему удастся пробиваться через открывающиеся во льду каналы; один раз он уступил, другой – я. Вскоре мы попали в образованную льдом бухту, из которой с трудом выбрались; понадобилось около часа, чтобы снова лечь на старый курс. После этого дело пошло лучше; плавучий лед, однако же, успел занять довольно обширное пространство. В течение двух часов обходили поле в юго-восточном направлении. Мы продвинулись не очень далеко по южной части Карского моря, сейчас находимся в 70 милях от Югорского Шара; следовательно, дошли всего лишь до устья Кары.

Мне было непривычным удовольствием выискивать с марса дорогу во льду, Бируля залез даже в «воронье гнездо», на что я пока еще не решился.

Между 4.00 и 5.45 была наша седьмая остановка (первая в Карском море) около украшенной красивыми торосами льдины, по которой мы хотели совершить экскурсию; однако же из-за позднего времени от таковой пришлось отказаться. Я решил останавливаться для наблюдений ежедневно не дольше, чем на 2 часа; сегодня мы стояли 2¾; как говорит Вальтер, я не хотел «испытывать терпение Богов» и упустить тихую, ясную погоду для дальнейшего плавания. И в самом деле, мы опять в совершенно чистой воде идем полным ходом вперед и уже легли на NO курс. Остановка наша дала зоологу обильную добычу. Трал подняли с глинистого дна (105 метров глубины) иглокожих (Echinodermata); в числе них красивая морская звезда (Hymenaster pellucida), один экземпляр редкостного моллюска (Proneomenia), очень своеобразные в анатомическом отношении моллюски низкой организации и, кроме того, красивые ракообразные (crustacea), среди них характерная Chiridotea Sabinei и так далее. Гордость нашего гидрографического снабжения – батометр Петтерсона – был сегодня впервые испробован Колчаком; его затвор, однако же, действовал не очень хорошо.

Сейчас Коломейцев спускается к обеду. Он ежедневно на вахте с 4–8 утра и с 4–8 дня. Все остальные обедают вместе в 6 часов. За столом обычно ведутся оживленные разговоры, в которых особенно рьяно принимает участие Колчак, очень образованный и начитанный, и Бируля. Матисен часто дает разговору веселый оборот, иногда пробует шутить над своим соседом Вальтером, который всегда своим сухим юмором парирует остроты соседа, при этом так забавно говорит по-русски, что даже Матисен хохочет от души. Не так проходят обеды Коломейцева. Утомленный и изголодавшийся он спускается в 8 часов, когда все общество уже снова за работой, кто в лаборатории, кто в каютах, а вахтенный начальник на мостике. Мы сегодня наслаждались прекрасным супом из утки морянки и котлетами из свежей рыбы.

Около половины девятого стоявший на вахте Матисен крикнул через светлый люк: «Лед!». «А ну его к черту!» – Коломейцев и я летим наверх; пока я поднимаюсь на мостик и в штурманскую рубку, чтобы убедиться, правилен ли курс и своевременно ли мы повернули на север, Коломейцев уже в бочке. Он крикнул сверху, что по нашему курсу есть открытый проход среди негустого льда, а за ним – пояс чистой воды. Так оно и было; после полуторачасового плавания полным ходом, мы, не задев ни за одну льдину, в 11 часов вышли на чистую воду.

Сейчас половина двенадцатого ночи; я только что вернулся из лаборатории, где в одном из помещений при электрическом освещении Колчак с горящими от усердия глазами совершал работу с ареометром над добытыми сегодня пробами воды; после своих научных трудов ему предстоит с 12–4 ночи вступить на вахту, на «собаку». В заднем зоолого-бактериологическом отделении Бируля поместил свою добычу в спирт и углубился в один из томов зоологической библиотеки. Моей лабораторией я еще пока не могу пользоваться, ибо узкое, 1,5 метра, помещение служит проходом для всех идущих из других помещений лаборатории на корму, то есть для всех ученых, офицеров и матросов. С кормы бросают лот, на корме берут отсчеты лага, там же парусная каюта, в которую очень часто ходят. Придется подождать, пока смогу вновь закрыть проход, то есть пока будут израсходованы те запасы рыбы и угля, которыми еще пока завален задний доступ в лабораторию. Я могу заниматься только лишь в своей каюте, что вполне возможно, когда в кают-компании тихо, то есть когда все за работой или же спят!

Сейчас все тихо, я бодрствую один, мои мысли могут унестись туда, куда стремится вся моя душа, где я оставил все, что мне дорого <…> Я должен в себе найти мужество перенести разлуку и утешаться сознанием, что поступаю правильно, отдавая все свои силы моему призванию, к которому меня влекут не только чисто научные стремления, но и возможность что-нибудь сделать для прогресса гуманности, этой конечной цели каждой науки. Тогда дело, которое я взял на себя, не пройдет даром, каков бы ни был его конечный успех!

В половине первого мы прошли мимо небольшого количества кусков разломанных торосов годовалого льда. Курс N, льда