Между вызовом и тишиной. Что происходит с теми, кто вызывает скорую, и с теми, кто к ним мчится - Дмитрий Болтунов

– Как вы тут? Держитесь? – в этот момент, пыхтя, вошла Таня с сумкой кислорода. Я кивнул в знак согласия и быстро развернул канюли. Тишину в комнате нарушило тихое шипение поступающего воздуха. Пульсоксиметр перестал пищать и показал рост содержания кислорода. 90, 92, 95. Началось утомительное ожидание бригады спецов. Мы сделали все, что было в наших силах. Везти ее самим опасно – у нас недостаточно оборудования для проведения всего комплекса реанимационных мероприятий, если произойдет остановка сердца в машине. Мы могли потерять ее, не довезя до больницы.

Чтобы скоротать время, я померил давление и снял еще две пленки для спецов. К счастью, давление она держала на уровне ста двадцати и была стабильна.

Спецы примчались очень быстро, через десять минут. В комнате сразу стало так тесно из-за людей, что дочери, едва сдерживающейся от того, чтобы не расплакаться, пришлось выйти – места не было совсем.

– Так, что у вас тут? – поинтересовался седоволосый врач-реаниматолог, забирая у меня из рук пленку.

Таня коротко рассказала, что случилось и что мы сделали. С фельдшером и медбратом мы переподключили бабушку на другой баллон кислорода и аккуратно уложили на мягкие носилки, уже готовые к перемещению в машину реанимации…

* * *

– Скажи, пожалуйста, у тебя всегда вот такие вызовы? – задал я вопрос Тане, делая глоток чая в столовой.

После инфаркта была пневмония, стеноз гортани у ребенка, гипертонический криз, еще пара больных животов, и вот наконец мы ужинаем на станции.

– Да, частенько. Особенно, когда мы вместе, – серьезно ответила Таня. В отличие от меня, она предпочла взбодриться кофе.

Повисла секундная пауза, и мы рассмеялись. Да, когда мы работаем вместе, очень часто прилетает какая-нибудь жесть, обозначенная в учебниках как «встречается очень редко». Но что точно можно было сказать – мозги всегда работают и жиром точно не заплывут. Впереди оставалось восемь рабочих часов.

– Четырнадцатая бригада, Арнаутова, Болтунов. Четырнадцатая бригада, Арнаутова, Болтунов. Улица.

– Ой, – вместе мы вздохнули и, оставив недопитые чай и кофе, пошли на вызов.

Улица. Январь. Метель. То, что надо.

– Много сегодня гоняли? Удалось поспать?

Оля только махнула рукой.

– Да, блин, сплошной ковид был. Целые сутки в комбезах туда-сюда переодевались.

– Неужели ничего интересного? – я изо всех сил старался поддержать разговор: спать хотелось ужасно.

Нормальные люди ложатся спать перед дежурством вечером. Часов до одиннадцати. А кто-то – как я. Вчера приехал с тренировки во втором часу ночи. Потом собраться, помыться, «поговорить» с женой – уже почти два. Причем жена – это один из самых важных пунктов. Видимся мы только рано утром, пока собираемся на работу, и вот так, поздно ночью. Знаете, был такой мультик «Дом и гном»? Гном ушел по делам, а дому стало страшно, и он отправился искать гнома. Когда вернулся гном, не было дома, а когда вернулся дом, уже не было гнома.

Вот и мы так же. Я прихожу со смены – жена на работе. Жена приходит – меня уже нет. Так может продолжаться неделями. Тем нездоровым личностям, задающим вопрос: «А детки когда?» – хочется рассмеяться в лицо и показать рабочий график.

– …на кислороде он держал сатурацию не больше семидесяти. Сдали в приемный покой, выдохнули. А приехали со следующим – нам сказали: умер. Мы в шоке. Мужику тридцать два года! Никакой патологии! Заболел позавчера – и вот так стремительно!

Оля выдернула меня из размышлений о странностях семейной жизни.

– А? В тридцать два?

– Да!

– Ничего себе, – только и смог выдавить я.

– Они становятся все тяжелее.

Я кивнул. «Да, наверно, тяжелеют. Как же я хочу спать!»

– Ладненько, – Оля взяла укладку и контейнер с отходами, – пора мне. Значит, смотри: кардиограф и телефон заряжены. Скарификаторы и тест-полоски для глюкометра пополнила. СИЗы положила. Так, что забыла?

– Ты сомневаешься?

– Честно говоря, да, – смущенно ответила Оля.

Мы вместе перепроверили укладки, приборы и лекарства. Все пополнено, заряжено и лежало на местах. Просто чудо, а не сотрудник! Побольше бы таких. А то нередко приходишь, начинаешь проверять – и выясняется, что половина оборудования не заряжена, уборка проведена плохо, вещи лежат как попало… Поэтому мы каждое утро принимаем машину и проверяем ее готовность. А то можно попасть на экстренный вызов, а тебя ждет неприятный сюрприз.

Оля умчалась переодеваться, а я вернулся на станцию посмотреть, что там с вызовами. Щелкнув мышкой, переключился на окно вызовов. Кошмар. На девять утра висело семьдесят задержек. Сплошь температуры и кашли. Некоторые вызовы висят уже больше суток.

– Сегодня из этих чертовых СИЗов[5] не выбраться. А то еще и в очередь часов на пять где-нибудь встанем…

– Всем сотрудникам собраться на конференцию. Повторяю: всем сотрудникам собраться на конференцию… – прохрипел голос Иры в динамике и замолк.

* * *

– Что там? – пожилая врач забрала у меня сигнальный талон и надела очки. – Температура? Мужчина, двадцать один год…

Она неспешно сняла очки, и те повисли на шнурке. Сегодня я работал с Алевтиной Александровной, умудренной опытом доктором. Она предельно вежлива с пациентами и выполняет все обследования строго по регламенту. Из-за этого ее многие фельдшера не любили – могла засесть на вызове на часы, пытаясь вылечить всех от всего.

Я молча достал два комплекта защитных комбинезонов.

– Неужели кто-то дожил до двадцати одного года и не научился сбивать температуру? – печально поинтересовалась она, принимая пакет.

Машина наполнилась сначала шуршанием полиэтилена, затем шорохом комбинезонов. В тесной машине это превращается в перформанс: двум взрослым надо надеть тесный цельный костюм. Главное – не порвать. Потом еще бахилы, респиратор, капюшон и очки. Респиратор ужасно натирает нос. А его запах не перебивало даже осложнение после болезни. Я не чувствую никакие запахи, кроме респиратора. Очки, как только оказываются на лице, сразу запотевают. Сначала в машине, затем на улице, потом в подъезде, а в квартире ты ориентируешься уже на ощупь. При этом по спине стекает пот, костюм липнет к коже… А еще у меня аллергия на перчатки – каждый раз снимаю их с лоскутами кожи.

Дверь нам открыл молодой парень в трусах. Хорошо, что хотя бы в них. Был случай, когда нам открыла совершенно обнаженная дама, считавшая себя Венерой эпохи барокко. Но вернемся к юноше. Худой, с засаленными волосами, в очках, угловатый. Казалось, застрял в подростковом возрасте.

– Проходите, – пригласил он, – бахилы оденьте, пожалуйста…

«Наденьте!» – взвыл я.

– Мы не одеваем бахилы, – вежливо ответила доктор (от ее ошибки в слове мне, как преподавателю, хотелось рыдать). – Мы экстренная