Полдень, XXI век №4 2005 - Яна Юрьевна Дубинянская

Он благоговейно поклонился, прижимая бельчонка к груди. Вслед за ним принялись кланяться матриархини. Пятясь, они спиной отступали от «Биремы». Экзарх ненадолго задержался:

— Прошу простить нас, человек, — объявил он. — Мы не верили в успех миссии, а потому утаили от вас последнюю страницу «Саги». Пусть ваше благородство послужит нам укором.

Он взял мою ладонь и бережно вложил в неё небольшой округлый предмет. Затем бросился вслед за своими спутницами.

Три вспышки разорвали фиолетовую тьму. Фоальгоа телепортировались на родную планету.

7

— Что это? — спросил букон.

— Последняя страница «Саги».

Я раскрыл пальцы. На ладони лежала пластинка из бирюзы. По ней вились прихотливые золотые буквы.

«И жили они с тех пор долго, счастливо и неподвижно».

— Каменея Буликия, — улыбнулся я. — Не говори мне, я сам знаю. Следующая точка маршрута — Омела?

— Да. Пора домой...

8

Поверхность лужи поблёскивала, словно свежезаваренный эспрессо. Букон пил неторопливо, без суеты. Суета вообще несвойственна укоренённым расам.

— Я напишу свой вариант «Саги о ликующей тычинке», — сообщил он. — Теперь можно.

Я уселся рядом и зачерпнул из лужи. Вода пролилась сквозь пальцы.

— Значит, тайника Предтеч не существует?

— Почему? Вот он — перед тобой.

Букон фыркнул и вновь принялся жадно пить. Ожоги и раны его совсем скрылись под свежей листвой.

— Отчего у Каменей Буликии самые быстрые компьютеры во Вселенной? Потому что кристаллы медлительны и ужасно этого стесняются. Им кажется, что их союзники неторопливость не одобряют. Старые расы должны помнить былые достижения буконов. Если корабли — то самые скоростные, если оружие — то самое разрушительное... Века нервозности, суеты, неудач. Зачем?! Понадобились Предтечи, чтобы понять, какое это чудо — быть самими собой.

— Но если тайника не существует — как объяснить вашу деградацию? Зачем Предтечам понадобилось вас калечить?!

— О! Тебе осталось понять чуть-чуть. Никто не воюет с хмелем, потому что тот вьётся, а с пихтой — потому что она хвойная. Выпей!

— Пить это?

— Да! Не бойся, не ядовито.

Я снял гермошлем и осторожно зачерпнул из лужи. Вода оказалась прозрачной — кофейный цвет ей придавали плавающие на поверхности водоросли. И на вкус она была обычной озёрной водой — прогретой солнцем, сладковатой, с ароматом хвои.

Глоток. Ещё один.

«Сага о ликующей тычинке»! Переписывать её — вот всегда был истинный смысл жизни буконов. Компьютеры, корабли, оружие — всё это наносное, ненужное... Так школьники, бывает, скопом записываются в хоккейную секцию — за компанию. А ведь в этой компании есть будущие великие шахматисты, писатели, музыканты. Всем им суждены неудачи.

Ведь самая страшная неудача в том, чтобы идти по чужому пути.

А землянам нужно...

Я запрокинул шлем, выпивая всё. До капли.

В детстве Сергей Петрович не любил и очень боялся своего папу. Совсем маленьким он начинал плакать и убегал к маме, умевшей защитить и успокоить. Став постарше, он не мог бежать и стоял, оцепенев от страха, пока папа кричал, тыкал в его сторону пальцем, махал руками и приплясывал на месте от злости. Папа часто сердился, часто пугал Сергея Петровича, но ни разу его не ударил. От этого Сергей Петрович стал трусом. Он постоянно жил рядом с грозной, яростной и неотвратимой опасностью, но ни разу не подвергся её прямому воздействию. Его часто пугали, но никогда не доводили дело до конца. Он жил со страхом, научился приспосабливаться к нему, но страх ни разу не стал событием.

Почему папа ни разу не ударил Сергея Петровича? Скорее всего, был таким же трусом, как и сын. Во время войны папа служил техником на аэродроме. Война была рядом, она пугала, грохотала и убивала других, но его не тронула. Сходные причины, сходные следствия, ничего интересного.

Во время этих громких неприятных сцен, с течением лет приобретших повторявшуюся цикличность, Сергей Петрович укутывался невидимой плёнкой, сковывавшей движения и глушившей звуки, и цепенел от ужаса. На всю дальнейшую жизнь это стало для него единственным способом противостояния настоящим угрозам и опасностям. Что ж! По крайней мере, он не бежал и не прятался, а плёнку никто не видел.

В коммунальной квартире было четыре комнаты и двенадцать жильцов. Своего места у Сергея Петровича не было, поэтому, поступив в Университет, он стал сколько возможно времени проводить у друзей в общежитиях, в пивных барах, в гостях, на улице. Он с первого курса начал выпивать, скоро стал сердиться на отца, хотя боялся его по-прежнему. Сергей Петрович взрослел.

Домашняя свирепость отца всё возрастала. На Сергея Петровича он продолжал орать и махать руками с прежней периодичностью, зато всё чаще становились громкие родительские скандалы. Однажды Сергей Петрович собирался в «общагу». Надевая в передней пальто, он услышал такие родительские вопли и такие неповторяемые и лучше бы незапоминаемые слова, что в ужасе, с пальто на одном плече, выскочил на лестницу и закрыл за собой дверь. Он не боялся потерять уважение к родителям, его давно уже не было, он боялся, что его заметят, вовлекут в конфликт и не пустят выпивать с друзьями. Спускаясь по лестнице и дрожа от пережитого страха, Сергей Петрович понял, что ненавидит отца.

Ему было уже двадцать лет. Он становился мужчиной, он попробовал секс, он хотел жениться, надеясь обрести независимость и свободу. Два взрослых самца не уживаются в одной клетке. Сергей Петрович боялся желать папе чего-нибудь плохого, но видел страшные сны и часто липко потел перед встречей с папой. Ненависть разрасталась, Сергей Петрович планировал какие-то безумные акции вроде вербовки рабочим на БАМ, понимал, что всё это чушь, но выхода не видел.

Однажды, придя домой из Университета, он узнал, что папа больше здесь не живёт. Он ушёл к другой женщине. Это был самый счастливый вечер за всю жизнь Сергея Петровича. Был женский плач, неотложная медицинская помощь, его за что-то ругали, но Сергей Петрович замотался в уютную плёночку и тихо радовался там своей дикой, невероятной удаче. Он не умел управлять ненавистью, она продолжала бессмысленно возбуждать его чувства, но скоро уничтожилась, потому что отец довольно быстро умер. Сергей Петрович, сам себе удивляясь, поплакал на похоронах, быстро успокоился, забыл и старался вспоминать как можно реже.

Он жил с женой в этой