Черная магия Мацуситы. Тьма послевоенной Японии - Владимир Яковлевич Цветов
Оя видел главных носителей этого модернизма в «разоряющемся среднем классе» — интеллигенции и служащих. Высший класс предпочитал кабуки, песенное искусство и феодальные ценности, низший — народные танцы и кварталы красных фонарей. А вот разоряющийся средний, или, по сути, уже «новый пролетариат», находил радость в западном кино, спорте и кафе. Анализ Оя был не только прямым, но и проникал в социальную основу модернизма.
Под «разоряющимся средним классом» он имел в виду в основном образованных людей и служащих. Фильм «Университет-то я окончил, но…» (1929, режиссёр Одзу Ясудзиро) показал, что в эту эпоху дипломированные специалисты не могли найти работу — небывалая беда со времён Мэйдзи. Уровень трудоустройства выпускников университетов и спецшкол в 1923 году (год землетрясения) составлял 79,8 %, в 1927 (финансовая паника) — 64,7 %, но в 1929 упал до 50,2 %, а в 1931 — до одной трети. Газета «Асахи» от 2 марта 1931 года писала: «Мечи сломаны, стрелы иссякли — фронт трудоустройства всех университетов». В ней сообщалось, что из 20 тысяч выпускников токийских вузов лишь ничтожное число получило места в престижных компаниях. Студент Университета Васэда говорил: «Вернусь в деревню, стану хотя бы старостой», — уже смирившись. В Университете Мэйдзи многие сдавали экзамены на адвоката, работая полицейскими — такая тенденция усилилась.
Приведём тогдашние начальные оклады служащих. В государственных учреждениях жёстко различали выпускников государственных и частных университетов, а также факультеты. Самый высокий оклад получали медики (200 иен), затем филологи (135), юристы (133), инженеры (130), экономисты (120), естественники (100), агрономы (100). В частных вузах лидировали филологи (120), ниже — юристы, инженеры, экономисты, агрономы — с большим разрывом. В частных компаниях дискриминация тоже была, лишь в банках Мицубиси и Мицуи платили одинаково. В компании Мицубиси всем выпускникам университетов и спецшкол платили 70 иен, в Сумитомо — 80 иен для выпускников Императорского и университета коммерции, 65 для Васэда и Кэйо, 60 для провинциальных коммерческих школ, 35 для средних школ. В Японском банке: 135 иен для выпускников Императорского и университета коммерции, 73 для инженерных факультетов, 69 для прочих факультетов частных вузов, и так далее. Такая иерархия и разрывы существовали и в частном секторе. Конкуренция внутри компаний была жестока, лишь немногие могли стать директорами. Оя Соити писал: «Сегодняшний служащий, который всерьёз верит, что станет президентом, — глупец. Его предел — начальник отдела. Поэтому книги вроде “Как стать президентом-служащим” никто не покупает. Чтобы получить хлеб, он должен на 100 % отказаться от “самости” и стать верным механизмом. Свободным он может быть только в потреблении. У него нет иного дохода, кроме жалованья, которое определяется чужой волей. Ему остаётся только эффективно распределять эту сумму». Аоно Кикити в книге «Эпоха страха служащих» (1930) писал, что тогда «эпоха страха служащих, никто не живёт с надеждой, материальная жизнь убога, духовная жизнь сжата, остаётся только тревога и страх». В основе потребительского гедонизма и поверхностного модернизма служащих лежала нестабильность их собственного положения.
Урбанизация
Одновременно нельзя забывать, что Великое землетрясение Канто коренным образом изменило культуру и быт Токио. По первой переписи 1920 года население Токио составляло 3,358 млн. человек, а в 1930 году — уже 4,959 млн. Характерно, что население внутри старого города сокращалось, а в пригородах росло — так называемый субурбанизация. Этому способствовало землетрясение. По «Истории расширения Токио», уже в конце эпохи Тайсё районы первого пояса (Ниппори, Камэдо, Ёдобаси и др.) имели плотность, близкую к городской. Быстрый рост в начале Сёва происходил во втором поясе — Накано, Сугинами, Сэтагая, Камата и др. — благодаря развитию железных дорог и трамваев, а также из-за массового переселения пострадавших от землетрясения.
Рассмотрим пример района Накано, который я изучал около десяти лет назад. В 1932 году, при расширении Токио, старые посёлки Накано и Ноката объединились в новый район. До землетрясения там было много полей и лесов, но после него началась быстрая застройка. Число крестьянских хозяйств в посёлке Накано сократилось с 365 в 1915 году до 53 в 1925-м, а число служащих выросло с 441 почти в 10 раз — до 4017. По переписи 1930 года дневное население Накано составляло 112 448 человек, ночное — 134 098, то есть днём людей было на 16 % меньше, что указывало на спальный характер района. В посёлке Ноката доля крестьян упала с 60 % в 1915 году до 5,4 % в 1930-м, а доля торговцев, рабочих, чиновников резко возросла. Среди прочих 6138 человек — служащих компаний, банков, медсестёр, продавцов универмагов, рабочих — было 3321 человек, то есть 18,5 % всех занятых. Вместе с чиновниками и учителями это составляло около 35 % служащих и рабочих. Ноката, наряду с Сугинами, Сэтагая и другими, был зоной, не подпадавшей под строительные ограничения, поэтому туда массово переселялись пострадавшие и малоимущие. Так к 1930 году район Накано уже превратился в «город служащих и рабочих».
До землетрясения здесь сохранялся сельский пейзаж — поля, рощи, ручьи, цветы в крестьянских усадьбах. Но с ростом переселенцев леса вырубались, поля застраивались, появлялись прямые дороги и дома. С удивительной быстротой эта местность стала городской. Вместе с этим возникли новые социальные явления. Во-первых, изменилась одежда. Если раньше крестьяне носили простую полосатую ткань, то теперь даже в будни стали использовать яркие кимоно из мэйсэна или осимэ, женщины предпочитали цветистые узоры, мужчины всё чаще выходили в европейском платье, появились плащи вместо соломенных накидок. Молодёжь носила брюки из корд-теня, резиновые носки и сапоги. Ткани теперь покупали не у разносчиков, а в универмагах Синдзюку или Исэтан — быстро шла «демократизация универмагов».
В резко урбанизированных районах возникали трения между старожилами и новосёлами. Крестьяне-землевладельцы жаловались, что новосёлы, ведя роскошную жизнь, не платят арендную плату, а те, в свою очередь, создавали союзы арендаторов, чтобы противостоять помещикам. Традиционные общинные обычаи рушились. Например, снег раньше убирали всем селом, но новосёлы не участвовали, и старожилы не хотели убирать перед их домами, в итоге стали нанимать рабочих за счёт собранных взносов. То же с храмовыми праздниками — собиралось мало людей, праздник сводился к объявлению на доске и скромной встрече. Общинные связи ослабевали, исчезало желание работать на