Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

— Бей, — сказал я. — Как бил, не торопясь. Пусть слышат.

Петров повернул ко мне голову — лица в темноте видно не было — и ударил.

— Фомин, всех на восточный откос, лицом в гаолян. Бить на вспышки, только в гаолян. Вдоль насыпи не стрелять: оттуда придёт Крылов. — Павла я нашёл в темноте по голосу: он что-то шептал Лю. — Павел. Китайцам лечь за насыпь, на западный откос, и не вставать, что бы ни было. Кто побежит в гаолян — пропал, там ночью своих не разбирают.

Павел перевёл шёпотом, Лю Шэн повторил за ним громче, и китайцы легли.

Стук Петрова, наверно, было слышно до самого Каменного: удар, пауза, второй удар. Между ударами шуршал гаолян, и шуршал он везде одинаково. Я лежал на восточном откосе рядом с Ерёминым, с револьвером в руке, и в плече тупо ныло: револьвер я вытащил неловко. Ерёмин дышал часто и шёпотом рассказывал мне, что у них гаолян не сеют, сеют овёс, а овёс шуршит иначе, ласковее, и будь тут овёс, он бы японца за версту услыхал.

— Ерёмин.

— Молчу, ваше благородие. Молчу.

Он промолчал с десяток ударов сердца.

Из гаоляна справа и спереди, совсем близко, сверкнуло сразу несколько вспышек, и пули зазвенели о рельс у меня над головой. Петров на шпалах обругал костыль, который от выстрела ушёл криво. Фомин заорал во всю глотку, и после ночного шёпота это было как паровозный гудок над ухом:

— По вспышкам! Ниже бери! Пли!

Цепь ударила залпом, потом вразнобой. Из гаоляна отвечали часто и зло, вспышек становилось больше, и с каждым залпом они сдвигались вдоль насыпи влево, к китайцам: там искали, где у нас край. Петров стучал. Ерёмин стрелял, передёргивал затвор и ругался с выдумкой, вперемешку со смехом, тем же злым смехом, что на дрезине.

— Ах вы, сычи гаоляновые… — Выстрел. — Ах вы, полуночники некрещёные… — Выстрел и смех.

Крылова не было. Если он потерял их в гаоляне у фонарей или лёг не у той тропы, то Петрова с молотком я сам поставил им вместо мишени, и стучал он теперь по моему приказу.

— Фомин, двоих влево, к китайцам!

— Ты и ты — влево, к китайцам! Пригнувшись!

Двое скатились с откоса и побежали вдоль насыпи, а через минуту оттуда, с левого края, ударили два выстрела, и вспышки из гаоляна дальше влево не пошли.

У японцев за спиной, в темноте выше по уклону, ударил залп — ровный, один, как доской по воде, и в гаоляне закричали. Крылов пришёл. Там заметались: одни стали бить назад, на Крылова, другие по-прежнему по нам. Теперь они не знали, где у них перед, где спина, а мы это знали.

— Вдоль насыпи не бить! — крикнул я Фомину. — Там Крылов! Только в гаолян!

— Только в гаолян! — повторил Фомин так, что, наверно, услышали и японцы.

На западном откосе один из китайцев вскочил и кинулся было вниз, к гаоляну, но Лю Шэн поймал его за рубаху, повалил и сел на него верхом. Так он и сидел, держал его за плечи и быстро, ласково говорил ему что-то в ухо, как ребёнку, которому снится дурное. Павел лежал рядом, вжавшись в щебень, и прижимал к себе полу пиджака.

— Ваше благородие, — Ерёмин выстрелил и засмеялся, — а «соскучился» — через «ч» или че…

Больше он ничего не сказал.

Я ждал конца вопроса, а конца не было, и рядом не стало слышно ни затвора, ни дыхания. Я протянул руку и нащупал его щёку, мокрую и горячую, а выше, у виска, — дыру с рваными краями.

Остановиться было нельзя. Левее, ближе к китайцам, на насыпь из темноты полезли тени — две, потом ещё одна, — пригнувшись, чёрные на чуть посеревшем небе. Шли они к тем, кто лежал за насыпью, и к Петрову на шпалах. Я выстрелил в первую, и в плече дёрнуло так, что второй выстрел ушёл неизвестно куда. Тень присела. Фомин со своими ударил туда же, тени скатились обратно, одна осталась лежать на откосе, а потом и её утащили вниз за ноги, рывками.

Залп Крылова ударил ещё раз, ближе, и стрельба из гаоляна стала уходить на восток, в глубину, огрызаясь. Потом стало тихо. Лю Шэн слез со своего работника и отряхнул ему рубаху на спине. Петров ударил по костылю в последний раз, сел на шпалу и сказал в темноту:

— Ближнее собрано.

Крылов вышел к насыпи снизу, из гаоляна, с двумя своими.

— Шли за ними от фонарей. Ушли на восток. Своих утащили. У меня все.

— У меня не все, — сказал я.

Крылов посмотрел туда, где лежал Ерёмин. Потом присел возле него на корточки, посидел, поднялся и встал рядом со мной, близко, плечом к плечу, и ничего не сказал.

На востоке начинало светать. Тот, кто с вечера смотрел на наш ремонт из гаоляна, знал, что путь мы чиним к утру и что утром по нему пойдём. И знал, куда пойдём: дорога на юг была одна.

— Крылов. К мосту. Пока не рассвело — посмотри и назад.

— Есть.

Он присел на минуту на кучу старых шпал под откосом, в стороне от пути, потом встал, кивнул двоим, и они ушли по насыпи на юг, вверх по уклону.

Я опустился на колени возле Ерёмина. Письмо было за пазухой, где он всегда его держал, и бумага хрустнула под пальцами так же, как хрустела, когда он хлопал себя по груди. Света уже хватало, чтобы разобрать крупные кривые буквы с нажимом: про корову, про сапоги, «пребываю в добром здравии» — через «е». Последняя строчка обрывалась у самого края:

«…а ещё, матушка, я по вас очень соску»

Второе место вторая партия с китайцами положила, пока над гаоляном разгоралась жёлтая полоса. Рельсы там с вечера лежали на шпалах, накладки при них, и Петров только ходил вдоль и показывал ключом, куда бить. Потом он прокатил дрезину через оба места туда и обратно, на каждом стыке останавливал её, приседал, щупал рельс ладонью. На ближнем он слез и прошёл весь стык пешком, надавливая сапогом на каждую шпалу.

— Годен, Михаил Викторович, — сказал