Петербургский врач 9 - Михаил Воронцов

Скоро под колесами загудело железо, и звук стал другим — гулким, мостовым. Мы шли через Сунгари — по тому самому мосту. Быки я на этот раз не считал. Раз едем, все целы. Внизу лежал серый лед с оспинами прожекторного света, и где-то на нем, между пятой и шестой опорой еще темнело пятно. Анна нашла в полутьме мою руку — здоровую, левую — и держала ее, пока мост не кончился и стук не сделался опять обыкновенным.

— Ну вот, — сказал я. — Скоро Петербург.

— Три недели — это у тебя «скоро»?

— Скоро! Ты и не заметишь!

Она улыбнулась, а я думал о том, что нас в этом Петербурге ждет. Ждет папенька с врачебным управлением, с прошениями, написанными лучшими юристами, а может, и не только с прошениями: судя по письму и по полковнику-курьеру, ждать от графа Батурина можно чего угодно. И еще один вопрос: очень злые люди, которым не дали взорвать мост, станут ли они искать доктора, который им это устроил? Харбин от Петербурга далековато. Для почты — месяц. Но для мести расстояний, как известно, не существует.

А еще очень любопытно, что за револьвер был у японца. Какой-то очень редкий. Надо будет спросить у Ракитина, когда увижу его. Револьвер ведь приобщат к делу.

Проводник принес чай — два стакана в тяжелых подстаканниках, сахар, лимон, печенье на тарелке с вензелем дороги.

— Я хочу продолжить тот разговор, — сказала Аня, грея ладони о стакан. — Который был в кондитерской. Про институт.

— Да, конечно.

— Тогда это были планы на после войны. Красивые и далекие, как Петербург. А теперь Петербург — вот он.

Она поставила стакан.

— До девятнадцати лет мне почти два года, Вадим. Два года. Я не хочу их пересидеть в гостиной. Я умею делать перевязки, я немного работала в твоей лаборатории и вела записи. Я видела столько, сколько их курсистки увидят к третьему курсу. И что же — два года вышивать?

— Вышивать не дам, не надейся. — Я отпил чаю. — Что-нибудь придумаем. И не из таких ситуаций выкручивались. Все будет хорошо.

— Верю, — улыбнулась она. — И еще вот что. Про институт отцу знать не нужно. Узнает — и в его прошениях появится еще один пункт: дочь не только увезли и обвенчали, ее еще и толкают в курсистки. Это, может, и пустяк… особенно на фоне того, что уже случилось, но пусть он узнает потом, когда менять что-либо будет поздно.

— Ты начинаешь рассуждать, как Ракитин.

— Я рассуждаю, как дочь своего отца. — Она пожала плечами. — Его школа. Он семнадцать лет учил меня, как устроены люди его круга, и не догадывался, против кого я это применю.

Потом она поднялась, открыла саквояж и выложила на столик стопку книг. Латинская грамматика, истрепанная по углам. Учебник анатомии. Хирургия.

— Это я не сдала в багаж нарочно. — Она села и накрыла книги ладонью. — Путь долгий, делать нечего. Будешь учить меня медицине. По-настоящему, с самого начала, как студентов учат. Успеем много.

— Учить буду. — Я взял верхнюю книгу, взвесил в руке и положил обратно. — С костей и начнем, с завтрашнего утра: анатомию учат от скелета. А вот насчет того, что делать в пути нечего, ты, Аня, ошиблась.

— Да? — она хитро посмотрела на меня. — А знаешь, ты прав!

Аня отставила стакан на дальний край столика, встала и повернула ключ в двери. Потом подняла руки к воротнику и начала расстегивать платье.

— Ты очень-очень прав.

* * *

Утром, как и было обещано, мы начали с костей.

Анна села к столику с тетрадью, я открыл учебник на скелете, и первый час мы честно потратили на позвоночник. Она схватывала быстро, записывала еще быстрее, а вопросы задавала такие, что я то и дело ловил себя на желании ответить: не знаю, посмотрим вместе. Отчего у позвонков разной высоты тела? Зачем крестцу срастаться, если он все равно кость? Я объяснял, рисовал на полях ее тетради, и к обеду мы дошли до ребер. Латынь она зубрила вечерами и уже не путала «процессус» с «процессией».

Так и пошло: до обеда лекция, после обеда латынь и повторение, вечером вопросы по пройденному. Семестр, обещанный ею в первый вечер, оказался не шуткой.

А поезд шел себе на запад, и дорога, к моему удивлению, не подбрасывала нам ничего, кроме расписания. Я по харбинской привычке ждал неприятностей отовсюду: на станциях держал Анну при себе, кольт лежал в кармане шинели. Кольт свою службу уже сослужил, но отставки я ему не дал: до Петербурга далеко, а желающих побеседовать со мной могло найтись больше, чем мне бы хотелось. Однако никто не заболел, никого не резали, хунхузы остались за Маньчжурией, и ни одной журналистки, которую надо было бы вызволять из рук лихих людей, по дороге тоже не попалось. Я даже подумал, что отвык от такой жизни и что отвыкать приятно.

Публика в вагоне ехала важная. Через купе от нас возвращался с ревизии действительный статский советник из путейского ведомства — сухой человек в золотых очках, который весь день писал у себя, а в коридор выходил размяться, заложив руки за спину, и смотрел в окно так, будто принимал у зимы работу. Была пожилая генеральша, ездившая к сыну в Харбин, — она за первые же сутки выяснила у проводника все обо всех и при встречах в коридоре смотрела на Анну с интересом. С соседями по вагону мы держались вежливо и коротко. Что Анна — дочь того самого графа Батурина, мы решили не объявлять, но и не прятать: скрываемая фамилия притягивает любопытных вернее любой открытой. Батуриных в России хватает и без графов. Для попутчиков мы были доктор с женой, едущие из Харбина, и генеральша, прощупав эту версию с разных сторон, потеряла к нам интерес на вторые сутки, о чем я нисколько не жалел.

За Маньчжурией к Семену в купе для прислуги подселили соседа — денщика полковника, ехавшего в том же вагоне. Услышав от проводника слова «полковник» и «денщик» рядом, я, признаться, напрягся: после Харбина это сочетание вызывало у меня вполне определенные воспоминания. Но полковник Хомутов