Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов
На камне, где сидел японец, остался бинокль с оборванным ремнём. Я подобрал его и сел, привалившись спиной к стене ниши. Надо мной шли снарядные. В ухе звенело громче, чем гремело сверху, но камень под спиной вздрагивал от каждой колёсной пары, и по этой дрожи я слышал их: медленно, тяжело, один за другим, над самыми зарядами, к которым больше ничего не вело. Потом прошли платформы. Потом над ложбиной стало светло, труха сыпаться перестала.
За мостом машина прошла ещё немного и встала: Белов вывел с пролёта весь состав. Я полез по осыпи вверх, к насыпи, цепляясь за полынь правой рукой и прижимая к себе левую. Вдоль состава ко мне бежал Фомин. Звон в ухе он перекрикнул с первого раза:
— Ваше благородие! Живы⁈ У нас Жуков в ногу и путеец Власов в плечо! Остальные целы!
Я поднялся на колено, чтобы ответить, и тут за ложбиной, на западной сопке, напротив той, где дрался Крылов, вспыхнуло стекло. Вспыхнуло ярко и коротко, как вспыхивает на солнце прицел, когда стрелок ведёт им за целью.
Я упал лицом в щебень и ждал выстрела.
Выстрела не было. Стекло вспыхнуло ещё раз, будто мне подмигнули, и больше не показывалось.
* * *
В Дашичао снарядные ящики принимали уже в сумерках, прямо из вагонов на руки, с рук на повозки. Батарейные ездовые торопили своих так, будто за каждым ящиком стояла очередь. Ящики уходили от нас в темноту один за другим, лёгкие с виду, тяжёлые в руках, на каждом белела трафаретная надпись с твёрдым знаком. Через полчаса снарядные стояли пустые, с распахнутыми дверями, и пахло в них только сосновой стружкой.
Полковник пришёл к вагонам сам. Был он длинный и сухой, с облупленным от солнца носом и белой полосой на лбу там, где кончался козырёк, а голос у него был сорван командами до хрипа. Он заглянул в каждый пустой вагон, будто хотел убедиться, что ящики ему не померещились, а потом остановился у броненосца. В шпале переднего борта засела пуля; полковник потрогал дыру пальцем.
— Ваше?
— Моё, господин полковник. Шпалы и песок.
— Докладов, что снаряды идут, мне прислали много, — сказал он. — Снаряды пришли в первый раз. Сколько ещё можете привезти?
— Всё, что дадут, если мост пропустит.
— Мост, — повторил полковник так, будто записал на манжете. Потом пошёл к машине, поднялся на подножку и протянул Белову руку. Белов сперва вытер свою ветошью, долго, со всех сторон, потом пожал, а потом смотрел на неё так, словно ему выдали новую и он ещё не знает, куда её девать. Гриневич у будки отвёл глаза. Солдатам Фомина полковник сказал «Спасибо, братцы». Фомин гаркнул «Рад стараться!» так, что ездовые у повозок пригнулись, а сам покраснел до ушей.
Гриневич писал рапорт тут же, при фонаре, положив планшет на мешок с песком. Когда я проходил мимо, он поднял голову.
— Для точности, поручик. Эшелон вы двинули без условленного сигнала?
— Двинул.
— На мосту оставили эшелон на ходу?
— Оставил.
— И на моё замечание у хвоста ответили, что эшелона не покидали, а находились под ним. — Он обмакнул перо. — Я записал дословно.
— Запишите ещё, что под ним был японец.
— Японца, поручик, кроме вас, никто не видел. — Гриневич говорил всё любезнее. — Я не могу внести в рапорт то, чего не наблюдал начальник эшелона. Бинокль я опишу.
Довод у него, как всегда, был хороший. Бинокль висел у меня на груди, на обрывке ремня, связанном узлом. Так я его и оставил.
Крылов сидел на краю нашей платформы и вытряхивал из сапога камешки. Со своими он спустился к пути за мостом, как уговорились, пока Белов стоял, и людей привёл всех.
— Антон. На западной сопке кто был?
— Не видел. — Он постучал сапогом о борт, вытряхивая последний камешек. — Мы на восточной. У проводов двое, один ушёл. Треноги там уже не было. Ушла до нас.
Обратно шли ночью, налегке: машина, броненосец и пустой крытый вагон, который нам выдали в Дашичао под людей. Жуков и Власов ехали в вагоне на соломе, перевязанные батарейным фельдшером. Седой Власов всё порывался доложить Фомину, что тормоз на последней платформе сдал в Дашичао исправным, а Фомин всякий раз отвечал ему «Знаю». Через Чёртов мост Крылов прошёл впереди с фонарём, Белов повёл машину следом шагом. Под пролётом в темноте было тихо. Потом Белов пустил меня в будку и налил из своего чайника. Письмо в нагрудном кармане уцелело, а в боковом нашёлся сахар Ерёмина: после откоса и ниши от куска осталась одна труха. Я высыпал её в кружку. Белов поглядел на это и долил мне кипятку до края.
Утром двадцать второго Жукова и Власова фельдшер готовил к попутному на север, а я сидел на ступеньке своей теплушки и смотрел на юг в японский бинокль. Стекло у него было хорошее: сопка через него подходила так близко, что видны были кусты на осыпи и плешь на макушке. Голова болела тупо и ровно, левую руку я держал на колене: поднимать её было больно.
Мальчишка вынырнул из-под вагона на соседнем пути — китаец лет десяти, босой, в рубахе до колен. Он остановился передо мной, поклонился и протянул конверт обеими руками.
— Фотограф, — сказал он по-русски одно слово и, не дожидаясь ответа, нырнул обратно под вагон.
В конверте был снимок на твёрдом картоне. Чёртов мост на нём сняли сбоку, с запада, через ложбину: тёмные устои, пролёт, наша платформа передним краем уже на мосту, за ней машина, дым из воронки, снарядные. На боковой ступеньке платформы, держась одной рукой за шпалу, стоял офицер в белом кителе и смотрел вниз, под мост. Лица было не разобрать, но разбирать мне было и не нужно.
Вчера на западной сопке блеснул не прицел. Объектив выбрал ту же минуту, какую выбрал бы стрелок, и взял меня целиком, вместе с эшелоном и мостом.
Я перевернул снимок. Внизу стоял