Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

«Поздравляю с первой партией. Ваш ход, Михаил Викторович. Срок по долгу прежний. С.»

Фуражка моя осталась на откосе у Чёртова моста, и капитана Корнеева я встречал с непокрытой головой. Офицер без фуражки здесь был вроде паровоза без номера на будке: ехать он может, но всякий стрелочник глядит ему вслед и прикидывает, чей. Поезд дорожной службы пришёл к полудню двадцать второго и оставил Каменному две пустые платформы и крытый вагон, а Корнеев спрыгнул с площадки, не дожидаясь, пока вагоны встанут. Был он плотный, лет сорока пяти, с густыми усами и такой глубокой складкой между бровями, будто думал ею одной.

Хотел я от него только одного. В той жизни после каждой большой аварии повторялось одно и то же: вагоны на рельсах, начальство довольно, а назавтра бригаду раздёргивают по дистанциям, и следующую аварию ты встречаешь с чужими людьми, которые не знают ни тебя, ни друг друга. Люди, с которыми я прошёл мост, знали и меня, и мост. Раздавать их по одному на посты я не собирался.

Корнеев остановился передо мной, снял фуражку и смахнул платком пыль с козырька. Смахивал он долго, со всех сторон, потом поглядел козырёк на свет, надел и только тогда перевёл глаза на мою голову, на скулу, на японский бинокль, висевший у меня на груди на ремне, связанном узлом.

— Поручик Ладыгин.

— Господин капитан.

— Фуражка где?

— На откосе у Чёртова моста.

— Там же, значит, где были вы, когда вам полагалось быть на эшелоне. — Он расстегнул планшет. — К этому вернёмся.

Свидетели собрались сами. Белов вышел из-за склада, вытирая руки ветошью, Крылов встал у угла рампы, как всегда немного сбоку, а Борис Иванович спустился с крыльца с бумагой на приём платформ. Солдаты у котла Марьи Тимофеевны перестали стучать ложками. Корнеев вынул из планшета две бумаги, одну сунул мне подержать, а другую развернул и прочёл в голос, на весь двор. Южная группа благодарила команду поручика Ладыгина за снаряды, доставленные в срок; больше в бумаге ничего не было, но и на эти три строки Корнеев голоса не пожалел.

— Поздравляю, поручик, — сказал он, складывая её. — Теперь, если вас будут судить, суду будет что зачитать и в вашу пользу.

Вторую бумагу он забрал у меня и разворачивать не стал.

— Рапорт штабс-капитана Гриневича. Штабс-капитан пишет, что записывал вас дословно, так что содержание вам известно. Эшелон двинут без условленного сигнала. Посреди моста оставлен на ходу. Начальник команды эшелон покинул и находился, по собственным словам, под ним. — Корнеев поднял глаза. — Под мостом, поручик. Не на мосту и не у моста.

— Под мостом сидел японец с ящиком, господин капитан. От ящика шли провода к зарядам.

— Японца штабс-капитан не видел.

— Штабс-капитан ехал в хвосте.

Корнеев молча протянул руку. Я стянул через голову бинокль, и в плече отдалось так, что я задержал дыхание: рёбра после ложбины глубокого вдоха тоже не любили. Корнеев поглядел в бинокль на юг, на сопку над гаоляном, подкрутил, поглядел ещё раз и вернул.

— Стекло хорошее. — Он повернулся к рампе. — Крылов. Ты ночью мост проходил?

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Под пролётом что?

— Ящик. На дне ложбины. Провода из него вырваны. — Крылов подумал. — На осыпи кровь. Чья — не знаю.

— Ящик наш?

— Таких у нас не видал.

Корнеев сложил рапорт вдвое, потом ещё вдвое и убрал в планшет.

— Без сигнала, — сказал он, глядя мимо меня на машину. — Эшелон на ходу посреди моста. Начальник команды с револьвером под пролётом, как юнкер на пари. — Он помолчал. — А снаряды к вечеру стояли в Дашичао. Всё против правил, и всё вышло. Мерзость, поручик. Чистая мерзость.

— Господин капитан, разрешите о команде.

— О какой команде? — Корнеев снова провёл платком по козырьку, хотя пыли там больше не было. — Охрану я давал вам под эшелон, путейцев дорога давала под ремонт. Эшелон сдан, ремонт кончен. Солдат я разведу по постам, путейцев вернут дороге, а вы, поручик, поедете долечивать контузию, о которой штабс-капитан тоже пишет. Отдельно и подробно.

— Эшелон сдан, а японец остался. — Говорил я тихо: злился. — Путь он уже рвал, мост минировал, заряды и сейчас висят под пролётом. Завтра он порвёт путь в другом месте. Пока туда соберут путейцев с одной станции, солдат с другой, а паровоз выпросят у третьей, пройдут сутки, и за эти сутки он успеет ещё раз. Оставьте всё как есть: машину с бригадой, путейцев Петрова, разведчиков Крылова, стрелков Фомина. Дайте рабочие вагоны с запасом и держите это вместе, под парами. Порвали путь — мы выходим в тот же час. Восстановительный поезд.

— Какой?

— Рабочий поезд, — сказал Борис Иванович. — У дороги, господа, это называется рабочий поезд. — Он поправил очки. — Однако с охраной это уже, пожалуй, не по инструкции.

— Рабочий поезд с охраной, — повторил Корнеев. Складка между бровями у него разошлась, и он оглядел машину, Белова, Крылова, пустые платформы, будто прикидывал, что ещё на всё это можно навесить. Так в той жизни начальник дистанции глядел на бригаду, которая один раз вытянула трудное: вытянула одно — вытянет и три сразу. — И ходить будет, куда я скажу, и возить, что я скажу, и чинить, что порвут.

— И людей выбираю я. Кого взять, кого оставить.

— Людей у вас столько, сколько есть. Взамен раненых и убитого дам двоих солдат, я их привёз, и дорога даст двоих путейцев. Больше не просите, больше не будет. Выбирать — выбирайте, раз так любите. Ходить будете по моему приказу и по бумаге Бориса Ивановича. — Он хлопнул ладонью по планшету. — Рапорт штабс-капитана я положу в стол. Не порву, поручик, положу. Первое дело, которое вы сделаете сами и сделаете плохо, — я его достану. Приложу сверху свой, и судить вас будут за всё сразу: за сигнал, за мост и за фуражку. А я напишу, что предупреждал.

— Принимаю, господин капитан. Теперь моё условие. Пока идёт испытание, моих людей у меня никто не берёт: ни на посты, ни в караул, ни штабс-капитану в конвой.

Борис Иванович