Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов

— Фамилия? — спросил я хриплого.

— Салов, ваше благородие.

— Мыться где собрался, Салов?

Салов достал из-за пазухи тряпицу и развернул её бережно, будто там лежало жалованье за полгода. Там лежал кусок жёлтого мыла с обколотыми углами.

— Вот, ваше благородие. Ни разу ещё не мылил. Мылить есть чем, а мыться нечем: вода у Марьи Тимофеевны на кашу, а у машиниста на машину. Я к нему сунулся с ведром, так он мне полчаса рассказывал, какая она нежная. А домой писать надо. Как писать, когда шея, как у трубочиста? Дома по почерку учуют.

— Вода у меня на кашу и на чай, голубчик, — сказала Марья Тимофеевна из двери. — Кто её на шею изведёт, тот без каши.

— Фёдор! — позвал я. — Бочка на складе есть?

Бочка нашлась, старая и рассохшаяся. Её поставили за кухонным вагоном. Салов сам принёс от колодца первое ведро, вылил, и вода ушла сквозь щели в землю, как в решето. Петров присел и потрогал мокрый обруч.

— Разбухнет к завтрашнему вечеру. Раньше не удержит, хоть ругай её, хоть нет.

Салов поглядел на тёмное пятно под бочкой и завернул мыло обратно в тряпицу.

— Подождёт, — сказал он про мыло, как про деньги, отданные в рост.

Тот, что за всё время не сказал ни слова, — с густыми чёрными бровями, почти сросшимися на переносице, — снял с пояса белую эмалированную кружку с отбитым краем и вмятиной на боку, налил из котелка и протянул мне.

— Чаю, ваше благородие?

Чай был чёрный, горький и отдавал дымом. Я отпил половину и вернул.

— Ильин! — гаркнул от машины Фомин. — На пост!

— Чаю, господин ефрейтор? — спросил Ильин, не трогаясь с места.

Фомин подошёл, взял кружку, выпил в два глотка, отдал и только тогда повторил «на пост», уже тише. Ильин повесил кружку на пояс и пошёл.

За ужином я начал было рассаживать: Петрова сюда, Белова напротив, Фомина с Крыловым к двери, чтобы выходить, не перелезая через лавку.

— За моим столом, голубчик, рассаживаю я, — сказала Марья Тимофеевна и поставила передо мной миску так, что ложка в ней подпрыгнула. — Старый, двигайся. Фёдор, к окну.

Однажды я так же рассадил за ужином собственную семью: жена у окна, Кира напротив, посуду моет тот, кто доест последним, мусор выносит тот, кто первым встанет. Кира, ей тогда было лет девять, засмеялась и отдала мне честь вилкой. Жена не засмеялась, а года через два ушла от человека, который командовал и дома. Здесь командовать было полезно, и Марья Тимофеевна осадила меня без всякой обиды. Только приказ не говорил мне, кто у этих людей дома и о чём им оттуда пишут.

Когда я вышел из вагона, на ступеньке ждал молодой с неровной стрижкой. Ладонь он держал на груди, на том самом плоском, и краснел так, что видно было даже при фонаре.

— Ваше бла… благородие. Дозвольте. Осипов я. — Он сглотнул. — Мне бы матери ответ… Она мне пишет, а я ей не умею. Вы, говорят, Ерёмину подсказывали, как писать. Так я бы… ежели… — Он покраснел ещё гуще, хотя гуще было некуда.

Письмо Ерёмина, оборванное на полуслове, лежало у меня в нагрудном кармане. «Давай сюда» я чуть не сказал по привычке, тем же голосом, каким за ужином распределял посуду. Только это письмо было Осипова, мать была его, и что ей писать, знал он, а не я.

— Что написать, ты знаешь сам, — сказал я. — А как написать, придумаем вдвоём. Выпадет свободный вечер — приходи сюда, к кухне, с бумагой.

— Слушаюсь. — Осипов ещё постоял, будто не верил, что так просто, потом пошёл к своим, придерживая ладонью грудь, и уши у него горели, пока он не скрылся за платформой.

* * *

Утром двадцать третьего я понёс список в аппаратную. Вера Николаевна принимала смену и сидела к аппарату боком, а у второго стола, ближе к окну, стоял человек в телеграфистской фуражке, сдвинутой на затылок: узкое лицо, редкие усы, за ухом карандаш. Увидев меня, он просиял, словно ждал меня всё утро.

— Михаил Викторович! Про ваши снаряды вчера весь провод стучал. Я про них принимал трижды и всякий раз с ошибкой — от гордости за Каменный.

— Дважды, — сказала Вера Николаевна, не оборачиваясь. — В третий раз принимала я.

— Данилов, — назвался он, хотя я не спрашивал, и протянул руку к моей бумаге. — Давайте, я мигом отстучу, Вера Николаевна ещё чаю не допила.

— Допила, — сказала Вера Николаевна. — Сначала движение, Данилов, потом списки. Капитан подождёт десять минут, поезд не подождёт.

Данилов весело развёл руками и сел. Вера Николаевна отстучала своё, потом взяла у меня список и прочла его с карандашом в руке, задерживаясь на каждой строке.

— «Восстановительный поезд», — прочла она вслух. — Такого поезда у дороги нет, Михаил Викторович. Есть рабочий. А капитан во вчерашней телеграмме назвал вас подвижной командой на испытании. Передавать вашим словом или его?

— Его.

Она зачеркнула одно слово, вписала над ним капитанские слова и села к ключу. Аппарат застучал. Данилов слушал стук, склонив голову, будто читал его ухом, а когда Вера Николаевна кончила, сам снял бланк со стола и наколол на гвоздь у аппарата, к прочим отправленным.

— Белов с бригадой, Петров с путейцами, Крылов, Фомин… — Он пробежал список глазами. — Весь Каменный у вас, Михаил Викторович. Одной Марьи Тимофеевны не вписали, а без неё вы и до горловины не доедете.

— Марья Тимофеевна ничья, — сказала Вера Николаевна. — Данилов, журнал.

Данилов подал ей журнал и ушёл завтракать к Марье Тимофеевне, по дороге предложив мне занести туда что угодно, хоть записку, хоть ящик. Бланк остался висеть на гвозде среди прочих, исписанной стороной наружу.

К вечеру база почти стояла. Путейцы крепили на второй платформе последние ящики, Сучков с Гусевым укладывали в тендер дрова, а мы с Петровым, Беловым и Крыловым сидели в кухонном вагоне над порядком выхода: кто у какого тормоза, кто идёт пешком впереди броненосца, где вставать, если впереди разрыв. Марья Тимофеевна разливала